Здравствуй, брат, умри

Дикая сунула мне еще один корень. Второй мне таким горьким уже не показался. Я сжевал еще несколько корней, после чего дикая занялась моими укусами. Лечение было какое-то странное. Дикая стала меня трогать. Рукой. Как-то необычно, Хромой меня никогда не трогал, лупил только, а иногда подзатыльник еще. А дикая трогала, едва касалась двумя пальцами за шею, за живот, за руки, быстро проводила по лбу, дула себе на ладони и снова трогала. И постоянно пыталась дотянуться до моего уха, того, что было оборвано или откушено далеким неведомым зверем моего детства. Эти прикосновения были мне приятны, от них хотелось спать, а по лицу дикой почему-то бежали слезы.

А потом она стала дышать.

Она приближалась к заячьим укусам и дышала на них теплым воздухом. Под кожей начинали прыгать озорные искры, и от этого почему-то хотелось смеяться. Но я сдерживался, не собирался я смеяться при этих тварях… Нет, неправильно. Твари — это не они, твари — это те, с берега. Которые на машине. Дикие — это просто дикие.

Дикая дышала мне в шею. И не пахла. А я лежал.

Так она продышала на каждый нарыв, и я почувствовал, как мне стало тепло, укусы точно лучились каким-то маленьким добрым электричеством. А под конец процедур она выдала мне еще один корень, только этот был сладким-сладким.

После сладкого мне сильно захотелось спать, и я уснул. А перед тем, как уснуть, подумал, что если дикие могут излечивать от заячьих укусов, то они, наверное, могли бы помочь и Хромому. И жив бы он был сейчас.

Я уснул, а проснулся оттого, что кто-то лизал мне нос. У меня почему-то возникло колючее подозрение, что это Рыжий. Я в бешенстве открыл глаза, собираясь пнуть Рыжего, а если придется, ударить его еще и в кадык — если нет под рукой оружия, бей дикого в шею, а именно в кадык.

И я уже собирался последовать этим заветам, но обнаружил, что никакого Рыжего нет. Ко мне на грудь забрался Волк и теперь с каким-то удовольствием облизывал мне лицо. Увидел, что я проснулся, и отпрыгнул.

Волк подрос. Вернее, поправился. Раньше он был таким тощим и скелетным, как крыса, а теперь стал круглым и эллипсовидным. Я испугался, что это у него глисты и пузо от этого расперло: если глисты, то надо ром в пасть вливать и давать жевать соты, а тут ни рому, ни сот, а если прижились глисты, то…

Не глисты. Просто Волк отъелся. Разжирел, по-щенячьи разжирел. И подшерсток еще вылез, так что Волк стал походить на меховой рыжий мячик, я поймал его за лапу и подтянул к себе.

Теплый и пушистый. И совсем не мрачный. Хотя хвоста нет. То ли зайцы откусили, то ли дикие. А может, дверью прищемило, отсох помаленьку. Где-то тут прищемили… Вот у позапрошлого Волка не было хвоста, и поэтому у него случались трудности. Он если прыгал, то всегда немного промахивался — волк в полете ведь хвостом рулит.

Я сел. В этот раз меня не повело, удержался. Даже на ноги поднялся. И оглядеться смог.

Приближался вечер, все вокруг было желтым от света и от листьев, я однажды какую-то книгу читал: там писали, что тот, кто любит желтый цвет, любит власть. Я желтый люблю. «Как управлять людьми» — так книга называлась.

Лагерь был хилым. Пять шалашей. Рядом тоже кривился шалаш, видимо, меня в него вносили на ночь. Вообще, дикие живут в норах. В мерзких грязных подземных норах, как черви, как крысы, как выхухоль болотная. Вот эта их вонь — она от земли исходит. Они пропитываются земным духом и воняют. Когда я устраивал набег на их поселение, я всегда так делал — находил какую-нибудь пластиковую штуковину, обматывал ее немножечко берестой, поджигал. Береста разгоралась, и пластмасса тоже занималась, и тут я все это тушил. Все пускалось сильно дымиться, и после этого надо было кидать эту штуку в нору. Дым получался на редкость едким, так что скоро дикие в норе начинали задыхаться и кашлять. Но терпели. Долго всегда терпели, выскакивали, только когда уже совсем невмоготу становилось.

И я их встречал.

Нет, я не всех их убивал, только диких. Ни одну дикую, ни одного дичонка я никогда не трогал. Смысл всего этого ведь не в истреблении был, а в том, что надо их было в острастке держать, чтобы не наглели. Да и не зверь я, чтобы всех направо и налево убивать.

Тут нор не наблюдалось, на поверхности что-то все располагалось, на скорую руку. Самих их, кстати, тоже не видать, только Глазунья. Даже Рыжий куда-то делся, наверное, пошел за мухоморами или личинок каких раскапывать. Глазунья сидела ко мне спиной и что-то делала. Я подошел к ней, она, конечно, меня услышала.

— Привет, — сказал я.

И тут же из кустов выскочил этот ее друг и встал между нами, принялся тыкать меня пальцем. Я не стал уже его бить, пусть, они тут главные вроде как. Он меня ткнул, а я отодвинулся, не стал эскалацию затевать. А Глазунья на дикого так зыркнула, что он смялся и в сторону убрался.