Зеленые годы

Я проснулся после беспокойной ночи, когда по радио передавали дурацкий марш Дона и Равеля. Черт побери, до чего башка трещит! Родители мои опять ругались из-за какой-то ерунды, а эти два придурка орали по радио: «Люблю тебя, моя Бразилия, люблю тебя!». Городили что-то про зеленый, желтый, белый и синий цвета нашего любимого флага, и вот концовка: никто не сдерживает бразильскую молодежь. Вот именно: бразильская молодежь — это черт знает что! Была пятница, будь она неладна, и я опаздывал в школу.

Поглядел я на свою рожу в зеркало, увидел пробивающуюся бороденку и сказал:

— Стареешь, Нанду.

Глаза у меня были грустные, потухшие и безжизненные, а как я высунул язык, так чуть не упал: белесый, шершавый, точь-в-точь наждачная бумага.

«Боже мой, — подумал я, — неужели помру?»

Руки у меня затряслись. Спокойно, Нанду, спокойно — ничего страшного не случилось. Спокойно, спокойно.

Отец нервничал. Отложив газету, он препирался с матерью из-за того, что ее брат, префект, что-то напортачил в префектуре.

— Это беззаконие, — возмущенно восклицал отец, — а твой брат — отъявленный диктатор, история не простит его душегубства.

— Да что ты, папа, — вмешался я, — он же беспомощный старик и сроду никого не убивал.

— Но он заодно с убийцами, — возражал отец, полный и краснолицый, — а этому прощения нет.

Я взглянул на отца и с болью в сердце вспомнил время, когда он блуждал по свету в поисках приключений, словно цыган, и мы вместе с ним. «Беспощадное время, как меняет оно людей, — подумал я. — А может, и не меняет, а просто нам кажется? Спокойно, Нанду, ты слишком поэтичен. А жизнь — штука сложная».

«Внимание! — сообщило радио. — Правительственные органы обнаружили в Ресифе взрывное устройство, установленное оставшимися в живых активистами АЛН — организации, которую основал террорист Карлус Маригелла. Трое террористов погибли в столкновении с силами безопасности. Президент республики…»

— Твой брат с ними заодно, — произнес отец, злобно косясь на мать.

Та разрыдалась и выбежала из комнаты.

— Я опаздываю в школу, папа, — сказал я и тоже выскочил на улицу со всеми школьными прибамбасами.

Черт возьми! Солнце пекло нещадно, ноги у меня болели, и я насилу открывал глаза. У дверей школы я встретил Теку. Он тоже был едва живой, и я ему сказал: чтобы вчерашних глупостей больше не было, ради бога!

— Да ладно, ничего страшного, — сказал Теку, — что было, то прошло, все нормально. Сегодня вечером опять пойдем.

— К Сузи? — спросил я.

— Ну да, — ответил он, — к Сузи. Рикки нас подбросит, он, представь, к мамаше своей в кубышку забрался, так что при бабках.

«Черт возьми, — подумал я, — вот уж сегодня оттянемся по полной программе!»

— Рикки нас точно подбросит, — сказал Теку и попросил: — Слушай, Нанду, стишки для меня не слабо накропать?

— Да ты чего? — говорю. — Голубой я, что ли, чтоб мужику стихи посвящать?

— Да брось ты, Нанду, — возразил Теку, — напиши мне стихи для Вальдеты. Знаешь, она от этого тащится. Поднес я ей тут, короче, этот сонет дурацкий, читаю строчку за строчкой да к ее сиськам подбираюсь, а вот не вышло ни фига, Нанду, понимаешь…

— Ладно, — говорю, — будут тебе к вечеру стихи. Тебе как, александрийским стихом или героическим десятисложником?

— Да как получится, — ответил Теку, — мне лишь бы Вальдету за сиськи потрогать.

Тут я воспользовался случаем и спросил:

— Теку, ты рассказ-то прочитал?

— Какой еще рассказ?

— Ну, про этого парня, что в депрессии «Also Sprach Zarathustra».

— Нанду, ты же знаешь, что мне это по барабану. У него что, крыша поехала и он подох, или как?

— Не придуривайся, Теку, я о своем рассказе говорю.

— Да, читал я, — ответил Теку, прекратив ухмыляться. — Странный какой-то. Тебе это приснилось, Нанду?

— Нет, Теку, не приснилось. Мне тоже кажется, что это странная история.

— Он голубой, что ли? — спросил Теку. — Не обижайся, Нанду, но мужчины так себя не ведут. Представь, если Роберту об этом узнает.

— Да брось ты, Теку, неужели сам не понимаешь, о чем речь?

— Я-то понимаю, что если этот даун так будет продолжать, кончится тем, что другой его в задницу оттрахает. Правильно сделал ты, Нанду, что не довел рассказ до этого. Так ведь?

— Когда-нибудь я обо всем этом напишу, Теку.

— Как напишешь, Нанду?

— Да обыкновенно как. Когда-нибудь я напишу рассказ о нас двоих; о нашей жизни, наших друзьях, наших близких; все наши воспоминания. Когда-нибудь я стану писателем, Теку, и ты еще обо мне услышишь. Когда-нибудь, Теку, я поеду в большой город, наберусь впечатлений и напишу книгу. И тогда, может быть, я сумею понять нас самих — и тебя, и самого себя, и даже странного героя из рассказа «Also Sprach Zarathustra».

— Это грустная история, Нанду.

— Да, еще какая грустная.

— И у нее нет конца, Нанду.

— Это верно, Теку. Конца у нее нет.

— Жаль, — заметил Теку. — У каждой истории должен быть конец.

— Должен-то должен, Теку, но эта история не такая, как все. Она не кончается, потому что не успела начаться.

— Разорви да выброси это, Нанду; там все неправда — ты совсем не такой.

— Верно ты говоришь, Теку — неправда это все. Да только что нам остается, как не врать?