Жан Расин и другие

Но если Боссюе был одержим богословской ревностностью, то у Людовика имелись и другие причины раздражаться на Фенелона, Дело в том, что «химеры» архиепископа были не только теологического, но и политического свойства. Он писал Людовику (письмо это, правда, не было опубликовано, а скорее всего и не отправлено, но взгляды автора адресату были известны): «Ваши подданные, которых вы должны любить как собственных детей… умирают от голода. Земля не возделывается, города и селения пустеют; ремесла чахнут и не могут более прокормить работников. Всякая торговля прекратилась… И даже народ (говорить надо все), который так вас любил, так вам верил, начинает терять к вам любовь, доверие и простое уважение. Ваши победы и завоевания его больше не радуют; он исполнен горечи и отчаяния. Мятеж понемногу загорается повсюду… Вы доведены до постыдной и прискорбной крайности: либо оставить мятеж безнаказанным и тем усилить его, либо бесчеловечно расправляться с народом, который вы повергаете в отчаяние, отнимая у него вашими военными податями тот мир, коего он старается достичь в поте лица…». Картина эта была весьма близка к истине в последние годы царствования Людовика XIV.

Нет, божественного права монархов Фенелон не оспаривал; но кроме Бога и короля у Фенелона появляется еще один держатель права – народ. Монарх – «царь единственно для того, чтобы принадлежать народу; народу должно быть отдано все его время, все его заботы, вся его любовь; он тогда лишь будет достоин своего сана, когда забудет о себе самом и посвятит себя общественному благу…». Так писал Фенелон в своем романе «Приключения Телемака» – утопически-нравоучительной фантазии на тему гомеровской «Одиссеи». «Телемак» вышел в свет полуподпольно в 1699 году, сочинен был несколькими годами ранее, но, по мысли и настроению, несомненно относится уже к будущему, просветительскому веку. Фенелон, враг всякого эгоизма, повторяет вслед за Паскалем, что «я – ненависти достойно», развивая это убеждение не только в психологическом плане, но и в социальном. На страницах «Телемака» появляются сказочные поселения-государства с идеальным устройством. Это патриархальные общины, где люди «близки к природе» и потому довольствуются малым. Здесь все свободны и все равны. Здесь либо нет частной собственности, либо каждый владеет землей – но одинаково малым ее клочком. Ибо имущественное неравенство противно природе и не имеет оснований в естественном праве, равно как и наследственное владение короной или землями. Здесь царит мир и взаимная любовь, ибо нет зависти и соперничества. Здесь радости невинны и тихи, ибо нет роскоши и праздности.

Как все это уже похоже на Руссо! (Правда, и общий источник их утопических мечтаний очевиден – Платон). Женевского гражданина предвещает у Фенелона и оборотная сторона этой умилительной картинки. Вожделенное отсутствие личного эгоизма при такой жесткой эгалитарности общественного устройства достигается за счет подавления – и весьма сурового – всякой индивидуальности. Любое новшество под запретом; музыка допускается лишь такая, в которой нет женственной изнеженности, разлагающей семейственные добродетели; те, кто недостаточно прилежно обрабатывают свои наделы, облагаются штрафами и налогами или даже подвергаются более серьезным наказаниям; наказания за любые провинности вообще полагаются самые строгие; ремесленники, чей труд не сочтен необходимым, посылаются на возделывание пустующих земель и помощь сельским работам; регламентируется весь уклад домашней жизни, вплоть до количества и вида мебели и всякой утвари… Мечта о совершенном братстве, основанном на совершенном равенстве, означает совершенный отказ от свободы. Впрочем, равенство у Фенелона, аристократа и князя церкви, предполагается лишь имущественное, по принципу равной бедности; но население его идеальной страны все-таки поделено на семь сословий.

Так или иначе, современники Расина начинают замечать иные, непривычные измерения мира. Политика для них не сводится уже к дворцовым и военным заботам; они задумываются об имущественном состоянии сограждан, о наилучших правилах их общежития. А простолюдин, крестьянин, бедняк начинает представать перед благородными душами не только как брат во Христе, взывающий к милосердию, но и как брат во человечестве, имеющий право на справедливость.