Женщины в России, 1700–2000

Коллективизация разрушила традиционный крестьянский уклад. Нанятые в городах активисты конфисковывали имущество так называемых кулацких семей и выгоняли их из собственных домов, наводя ужас на деревню. Миллионы кулацких семей были сосланы в Сибирь или на Крайний Север, где им пришлось с нуля поднимать хозяйство без орудий и ресурсов и строить жилье посреди зимы. В ужасных условиях, без достаточного питания, без каких-либо санитарных мер и медицинской помощи люди, особенно дети, болели и умирали десятками тысяч. Другие кулаки стали подневольными работниками на новых промышленных стройках. Большинство оставшихся крестьян были вынуждены вступить в колхозы — иногда под дулом пистолета. Скот и инвентарь у них отнимали и передавали в коллективное пользование. Крестьяне, ставшие колхозниками, больше не могли распоряжаться продуктами своего труда. Они работали в колхозе и, как предполагалось, должны были получать оплату по числу трудодней, то есть в соответствии с объемом работы, которую выполняли в коллективном хозяйстве, и с требуемыми для нее навыками. Однако в действительности оплата была редкостью. Параллельно с коллективизацией шла антирелигиозная кампания. Активисты закрывали церкви, арестовывали священнослужителей и заставляли крестьян сдавать иконы. Иконы выбрасывали, жгли, а над теми, у кого они были, глумились: «Критиковали, у того там иконы: „Бабки, вы что там развешали?“», как вспоминала Анна Дубова, женщина из семьи раскулаченных [Engel, Posadskaya-Vanderbeck 1998: 41]. Власти запрещали отмечание религиозных праздников и отправление религиозных обрядов, в том числе крещения, без которого, по православному поверью, человек не мог попасть в рай.

Коллективизация вторглась в женскую сферу, перевернула быт и домашний уклад. Когда активисты конфисковывали имущество так называемых кулаков, они, прежде чем выгнать людей из домов, часто забирали их одежду, кастрюли, сковородки, даже еду со стола. Отнимали в коллективную собственность кур и домашний скот, за которым обычно ухаживали женщины, а самое страшное — корову, которая давала молоко детям. «Забрали у нас и скотину, и все, и дом», — вспоминала Ирина Князева, раскулаченная вместе с семьей в начале 1930-х годов. Коллективизаторы арестовали ее отца, после чего он провел несколько лет в тюрьме, а всех остальных выгнали из дома. Князева, ее мать, бабушка и трое детей жили в сарае, пока кто-то не уехал из села и семья не перебралась в освободившуюся крохотную избушку. Бабушка ослепла от горя и слез [там же: 122]. Разбивая семьи, разлучая родных, коллективизация ослабила, хотя и не разорвала окончательно связи между поколениями женщин — основу общей женской культуры. Кроме того, лишая мужчин — глав семей контроля над домашним имуществом и трудом, коллективизация подрывала патриархальный крестьянский уклад.

Активистки расценивали это изменение как положительное — еще один шаг к коммунизму. Эти женщины, составлявшие незначительное меньшинство среди десятков тысяч комсомольских активистов, членов партии и рабочих, проводивших коллективизацию, так же, как и мужчины, видели в коллективизации прогресс, а в кулаке — врага. Антикулацкая кампания преподносилась как классовая борьба. Елена Пономаренко, сама из обедневших крестьян, вспоминала, что кулаки жили хорошо, лучше других. У них были коровы, овцы, свиньи, лошади, добротные бревенчатые избы, и еда у них была лучше. Пономаренко, отучившаяся всего семь лет и ставшая журналисткой, в своих статьях указывала на предполагаемых кулаков, подлежавших аресту и преследованию [там же: 151]. Антонина Соловьева, работница свердловского завода имени Воеводина, откликнулась на призыв партии отправиться в деревню агитировать за коллективизацию и против кулацкого саботажа. Она была убеждена, что, когда кулаки будут раскулачены, а их имущество передано в коллективную собственность, бывшие бедняки, которые много трудятся, наконец-то заживут хорошо. Помимо продвижения государственных целей кампания коллективизации была для женщин возможностью испытать приключения, подобные тем, которые переживало предыдущее поколение во время Гражданской войны. Несмотря на снисходительное отношение некоторых товарищей-мужчин, Соловьева и ее подруги одевались так же, как мужчины, по-военному, чтобы подчеркнуть свою решимость[198].