Женщины в России, 1700–2000

Результатом стала нехватка всего необходимого для ведения хозяйства, в том числе продуктов. Нехватка хлеба зимой 1931 года сделалась серьезной, достигла масштабов настоящего голода в 1932–1933 годах и вновь стала проблемой в 1936–1937 и 1939–1940 годах. Женщины иногда по целым дням стояли в длинных очередях перед пекарнями. Зимой 1936/1937 года одна колхозница писала мужу в Ярославль: «Мы стоим в очереди за хлебом с 12 часов ночи, а дают только по килограмму, даже если умираешь с голоду». Домохозяйка из Поволжья писала в письме Сталину в 1939–1940 годах: «Хлеба, и то надо идти в 2 часа ночи стоять до 6 утра, и получишь 2 кг ржаного хлеба» [Фицпатрик 2008]. Столь же дефицитными были и другие основные продукты: мясо, молоко, масло, овощи. Стало почти невозможно найти одежду, обувь, предметы домашнего обихода. Единственными доступными приборами были электрические утюги. Распределение в городах улучшилось после 1935 года, когда отменили нормирование. Однако качество товаров оставалось крайне низким. У рубашки или платья могло не хватать рукавов, спички не хотели зажигаться, у кастрюли отваливались ручки. Вещи не выполняли своих функций. Например, высокие и широкие чашки с неровным дном, купленные на промтоварном складе в середине 1930-х годов, раскачивались туда-сюда, как маленькие лошадки-качалки, расплескивая содержимое и обжигая руки тем, кто пытался из них пить. Чтобы компенсировать эти недостатки, чашки украсили символикой первой пятилетки: тракторами, кранами, шестеренками и гаечными ключами[213].

Ситуация с жильем была почти так же запущена, как и с товарами народного потребления. Миллионы крестьян, хлынувших в города, создали чудовищную скученность. Люди жили в бараках и общежитиях; рабочие семьи теснились в коридорах, углах или комнатах коммунальных квартир, всей семьей в одной комнате. Кухни и уборные приходилось делить с другими жильцами. Даже крошечная комнатка иногда казалась роскошью. Анне Дубовой, квалифицированному кондитеру в Москве и дочери так называемого кулака, в начале 30-х просто негде было жить, она ночевала у подруг. Брак с комсомольцем позволил ей не только скрыть свое кулацкое происхождение, но и получить собственную комнату. «Я когда легла в эту кровать, думаю: „Боже ты мой, я на своей кровати лежу!“ Это такое счастье было, я прямо на седьмом небе была, не знаю где, вот такая я была счастливая» [Engel, Posadskaya-Vanderbeck 1998: 32].

Женщинам чрезвычайно трудно было удовлетворить предъявляемые к ним противоречивые требования: работать на производстве и одновременно заботиться о муже, детях и доме. Некоторые прибегали к помощи собственных матерей или домашних работниц (слово «прислуга» осуждалось). Домработницами становились женщины и девушки, слишком пожилые или слишком юные, чтобы воспользоваться открывшимися возможностями для работы, или крестьянки, в отчаянии бежавшие из деревни. В 1930-е годы возродилась дореволюционная модель миграции молодых крестьянских девушек, едущих в город, чтобы найти место прислуги в доме. В 1929 году домработницами было около 527 000 советских женщин, что составляло 15,9 % всей женской рабочей силы. В начале 1930-х годов в Москве их числилось 50 000, по данным городской переписи, наверняка занижавшей их количество. Даже рабочие семьи в 1930–1940-х годах могли нанять домработницу. Обычно она спала на раскладушке на кухне или в прихожей. Однако в конечном счете большинству замужних женщин приходилось самим компенсировать дефицит потребительских товаров и услуг. Они спешили уйти с работы, чтобы отстоять очередь в продовольственных магазинах, забрать детей из детских садов, потом дома до поздней ночи готовить, убирать, мыть полы, стирать и чинить одежду, а на следующий день начинать все сначала[214]. В 1936 году такие женщины тратили на работу по дому почти в пять раз больше своего внерабочего времени, чем их мужья: 147 часов за год в сравнении с 30 часами, потраченными мужьями. На домашние дела у женщин уходило почти столько же времени, сколько и на оплачиваемую работу.

Новая социалистическая семья