Женщины в России, 1700–2000

С середины 1930-х годов брак стал мерилом женской лояльности или противостояния государству. Вторая половина 1930-х годов была временем террора, затронувшего жизни сотен тысяч, а может быть, и миллионов людей, в подавляющем большинстве — мужчин. По подсчетам Барбары Клементс, женщины составляли 11 % тех, кто формально преследовался по закону в конце 1930-х годов, и 8 % заключенных в 1940 году[228]. Такое относительно малое количество не имело ничего общего с благородством, а было связано с недостаточным представительством женщин в высших эшелонах партийной, профессиональной и интеллектуальной жизни, а также в управлении промышленностью — сферах, сильнее всего пострадавших от террора. Однако женщины несли свое бремя страданий — как матери, дочери, сестры и, чаще всего, жены врагов народа. Ольга Адамова-Слиозберг, арестованная в 1936 году и содержавшаяся в Лубянской тюрьме в Москве, отмечала, что подавляющее большинство женщин-заключенных были членами партии или женами членов партии. В 1937 году было арестовано столько жен старых большевиков, репрессированных ранее, что для их содержания пришлось создавать специальные лагеря. То самое материнство, которое воспевал теперь режим, усугубляло страдания женщин-заключенных. Их детей часто отправляли в детские дома, меняли им имена, стирали прошлое. В общих тюремных камерах, описанных Евгенией Гинзбург и Ольгой Адамовой-Слиозберг, женщины, выдерживавшие жестокие допросы и карцеры, при мысли о детях срывались в истерические рыдания. Но и избежавшие ареста жены врагов народа тоже страдали. Они теряли работу. Они и их дети подвергались чудовищному давлению с целью заставить их отречься от «преступника». Люди избегали их, боясь обвинений в соучастии. По словам заместителя Сталина Вячеслава Молотова, жен репрессированных мужчин необходимо было изолировать, чтобы они не распространяли жалобы и недовольство[229]. (Когда в конце 1940-х годов была арестована жена самого Молотова, он остался на свободе, продолжая служить в ближайшем окружении Сталина.) Такие женщины исчислялись десятками тысяч. Даже для тех, кому удалось избежать тюрьмы, лагерей или казни, террор часто становился губительным, разъедая отношения.

Слиозберг, арестованная в 1936 году и содержавшаяся в Лубянской тюрьме в Москве, отмечала, что подавляющее большинство женщин-заключенных были членами партии или женами членов партии. В 1937 году было арестовано столько жен старых большевиков, репрессированных ранее, что для их содержания пришлось создавать специальные лагеря. То самое материнство, которое воспевал теперь режим, усугубляло страдания женщин-заключенных. Их детей часто отправляли в детские дома, меняли им имена, стирали прошлое. В общих тюремных камерах, описанных Евгенией Гинзбург и Ольгой Адамовой-Слиозберг, женщины, выдерживавшие жестокие допросы и карцеры, при мысли о детях срывались в истерические рыдания. Но и избежавшие ареста жены врагов народа тоже страдали. Они теряли работу. Они и их дети подвергались чудовищному давлению с целью заставить их отречься от «преступника». Люди избегали их, боясь обвинений в соучастии. По словам заместителя Сталина Вячеслава Молотова, жен репрессированных мужчин необходимо было изолировать, чтобы они не распространяли жалобы и недовольство^[229]. (Когда в конце 1940-х годов была арестована жена самого Молотова, он остался на свободе, продолжая служить в ближайшем окружении Сталина.) Такие женщины исчислялись десятками тысяч. Даже для тех, кому удалось избежать тюрьмы, лагерей или казни, террор часто становился губительным, разъедая отношения.

Заключение