Женщины в России, 1700–2000

В глазах имперских чиновников женщины в этих регионах (за некоторым исключением среди кочевых народов, таких как туркмены) были угнетены по сравнению с русскими женщинами[235]: они представлялись жертвами деспотизма шариата — исламского права, санкционированного имперской политикой. Русские реформаторы конца XIX века стремились положить конец целому ряду обычаев, в частности обручению вдов с родственниками мужей, выплате калыма, или выкупа за невесту, детским и подростковым бракам, ущемляющим, по мнению русских, права женщин. Существуют свидетельства, особенно в отношении поволжских татар, рисующие более сложную картину, чем это одномерное представление об угнетении женщин. Татарские женщины Среднего Поволжья, противившиеся влиянию русских православных миссионеров, играли важную роль в борьбе против религиозной ассимиляции и в ряде случаев активно проповедовали свою мусульманскую веру. В этом регионе религиозные школы посещало почти столько же девочек, сколько и мальчиков: девочки готовились передавать веру своим детям[236].

Татарки и другие мусульманки были также вполне способны защитить себя от посягательств в семье. В мусульманских районах Поволжья и в Туркестане, зоне имперского управления, охватывавшей бо́льшую часть Средней Азии, семейные дела оставались в ведении исламского права. Пользуясь правовыми средствами, доступными им после реформы 1864 года, мусульманские женщины, так же как еврейские и русские, успешно обращались в исламские суды, чтобы пресечь насилие со стороны мужа, защитить свою честь и даже инициировать развод. Согласно исламскому праву, «жестокое обращение» мужа давало жене право требовать развода — право, которого не было у русских православных женщин. Несмотря на эту практику, противоречащую стереотипам об угнетенном положении мусульманских женщин, к концу XIX века российские чиновники пришли к выводу: чтобы улучшить положение женщин-мусульманок, «цивилизованному государству», такому как Россия, пора избавить мусульманские территории от исламского права, принявшего «самую грубую и бесчеловечную форму» и нарушавшего «человеческие права» женщин[237]. Лишь опасение, что поспешное введение российских законов вызовет сопротивление местного населения, помешало чиновникам осуществить свои планы. Тем не менее взгляды реформаторов на местные обычаи отразились на устремлениях как мусульманских националистов, так и советских последователей этих реформаторов.

Гендер и нация

Стремление расширить свою национальную автономию у народов, входивших в состав Российской империи, часто имело гендерную окраску. С одной стороны, как и везде, национальная общность представлялась в виде братства. С другой — стремясь дистанцироваться от российской гегемонии, мужчины этих народов в то же время сами иногда принимали русскую роль «носителей прогресса» по отношению к своим женщинам. Отражая иерархию уровней развития, характерную для русских колонизаторов, те народы, которые русские считали «отсталыми», включали повышение статуса женщин в националистическую повестку дня. Там же, где «отсталость» не привлекала внимания к положению женщин, например на территориях к западу, женщины сами невольно вносили свой вклад в процесс гендерной дифференциации. Стараясь показать, что их тоже необходимо включить в политику «братства», они использовали риторику о «матерях-воспитательницах», призванных служить нации, тем самым отстаивая место для себя и своих проблем в зарождающихся националистических движениях. Однако связь между гендером и нацией иногда оказывалась палкой о двух концах. Национализм предоставлял образованным женщинам новые возможности для высказывания своего мнения, но он же мог и ограничивать их в том, что они чувствовали себя вправе высказать.