Жизнь Гюго

В целом ему был оказан смешанный прием. «Рабочее филармоническое общество» дважды за время пребывания там Гюго пело ему серенады; некоторые проходили пешком по нескольку миль, чтобы увидеть его, а местный священник предупреждал свою паству, что у Сатаны появилась новая религия: после лютеранства, кальвинизма, янсенизма возник гюгоизм. Во французской прессе Гюго называли опасным безумцем. Романист Эдмон Абу предложил ему отправиться в Америку и попроситься на работу в цирк Барнума{1301} – Гюго надлежало стать предшественником актера, фокусника и писателя У. К. Филдса. Бульвару Виктора Гюго вернули прежнее название – бульвар Осман; его вновь назвали в честь префекта, который разрушил в Париже больше, чем немцы, версальское правительство и коммунары, вместе взятые. Пытались также заткнуть ему рот навсегда, предлагая меры от исключения из Общества литераторов до пули в голову.

Тем временем «посланец Сатаны» переживал всплеск творческой активности, сопоставимый с тем, который был у него по прибытии в Сент-Хельер в 1852 году. Гюго творил с чувством выполненного долга. Он приступил к работе над очередным томом своих речей, написал больше стихов для книги, которая впоследствии получит название «Грозный год» (L’Année Terrible), зарисовывал развалины, играл в шары с Франсуа-Виктором, позволял себе раствориться в Природе и составлял словарь детского языка. Из Парижа прибыла восемнадцатилетняя особа по имени Мари Мерсье{1302}. Ее гражданский муж во время Парижской коммуны был директором тюрьмы Мазас; затем его расстреляли как предателя. Гюго настоял, чтобы Алиса взяла Мари Мерсье в горничные, что она и сделала, на несколько недель. Гюго тоже склонен был предоставить убежище молодой и привлекательной женщине, но по-своему. Они ходили гулять в горы, и Гюго наблюдал за тем, как она купается обнаженная в реке Ур. Тридцать лет спустя Мари Мерсье вспоминала свой счастливый отпуск с «Другом народа». «Он хвалил все, что любили мы с мужем: свободу, справедливость, республику». «У него имелся свой, особый способ угодить». Кроме того, Мерсье подробно рассказывала ему о творимых в Париже зверствах. Возможно, именно поэтому стихи в сборнике «Грозный год», относящиеся к коммуне, имеют привкус непосредственного опыта.

Люксембургская идиллия Гюго, однако, заставляет задуматься о природе и последствиях того психологического состояния, которое он сделал опорой своей жизни: очищенная совесть. Хотя он писал стихи вроде «Общественного вопроса», в которых утверждал, что самого Иисуса Христа выгнали бы из Бельгии, из Парижа по-прежнему шли слухи о репрессиях. У всех «патриотов» появилась возможность избавиться от нежелательных соседей: правительство получило почти 400 тысяч доносов, большинство из них были анонимными. На улицах хватали людей с грязными руками – подозревали, что руки испачканы порохом. Из-за этого расстреляли нескольких пожарных и по крайней мере одного трубочиста. Исчезла половина парижских чистильщиков обуви. Самоназначенный мучитель по имени маркиз Галифе, будущий военный министр и друг Эдуарда VII, расстрелял 111 человек, у которых были седые волосы, потому что они по возрасту могли участвовать в революции 1848 года. Узников привязывали к лошадиным хвостам или везли в повозках в Версаль, где почтенная публика забрасывала их камнями и колола зонтиками{1303}.

В последнюю неделю мая 1871 года в Париже убили больше народу, чем во всей Франции во времена террора. Французский социализм был уничтожен; при жизни Гюго он уже не возродится.

«Вы были правы, когда поздравили меня, – писал Гюго Жанену. – Я исполнил свой долг. Я запрещен, и я доволен»{1304}. Взволнованный своими последними приключениями, он располагал в определенном порядке стихи в сборнике «Грозный год»: «[Книга. – Г. Р.] закончится, после падения империи и двух эпических осад, теперешней катастрофой, из которой я извлеку пророчество света»{1305}. «А что вы думаете о невероятной истории – о картинах, украденных из Лувра? <…> Фарс 27 мая [нападение на его дом. – Г. Р.] почти приобрел статус трагедии; эта же история с Лувром – лучше чем комедия»{1306}. «Эпос», «фарс», «трагедия», «комедия»… весь грозный год стал мечтой для писателя.