Жизнь Гюго

В Ливерпуле с американского лайнера сошли две пассажирки и сели на корабль, который 11 февраля 1872 года пришел в порт Сен-Назер. На следующий день женщины приехали на улицу Риволи, где жил врач Гюго. Франсуа-Виктор вышел обнять сестру и увидел бесстрастную темноволосую женщину, за которой присматривала бодрая уроженка Барбадоса. Адель Гюго исполнилось сорок один год. Брата она не узнала.

То ли от тревоги, то ли из чувства хронологических приличий, Гюго выждал до 13 февраля. «Она узнала меня. Я поцеловал ее. Говорил ей о любви, о надежде – все, что можно сказать. Она очень хладнокровна и иногда кажется, будто она спит». Записи в дневнике за следующие дни отличаются краткостью, граничащей с молчанием: «Есть чувства, о которых мне не хочется писать». «Я видел Адель. Мое сердце разбито». «Закрылась еще одна дверь, чернее, чем дверь могилы». Врач посоветовал Гюго навещать дочь как можно реже.

Полвека назад в такую же бездонную яму угодил Эжен, хотя болезнь Адели (если у них была одна и та же болезнь), похоже, проявлялась в более слабой форме. Целыми днями она спорила с голосом, звучавшим у нее в голове, бренчала на пианино, исписывала страницу за страницей, но отказывалась показывать кому-либо свои записи. Дочь Виктора Гюго пережила большое приключение, но рассказать ей было нечего.

С точки зрения физиологии безумие пошло ей на пользу. Она делала зарядку и ела с аппетитом. Зловещие слухи о том, что на самом деле Адель была здорова, продолжали ходить почти до последнего времени; они основаны на убеждении в том, что истинные сумасшедшие круглые сутки ведут себя как настоящие злодеи. В 1976 году даже ходили слухи, что последнее известное письмо Адели из клиники, датированное 28 июня 1878 года, «совершенно прозрачно», «сдержанно» и «нормально», что тревожно само по себе. Письмо довольно бессвязно, изобилует повторами и алогизмами.

«Дорогой отец!

Я уже посылала тебе письмо, где просила о разном, среди прочего, чтобы ты послал мне немного золота[56]. Я была бы рада получить его немедленно. Но я ничего не получаю.

Не забудь приехать и забрать меня, а также мадам Леонтину и еще одну особу [соседку по палате? – Г. Р.] и приехать сегодня как можно скорее или завтра. Срочно забери нас с собой. Приезжай сегодня или завтра.

Будь настойчив. Пришли нам золота.

Остаюсь твоей любящей дочерью, Адель.

Жду тебя как можно скорее. Будь настойчив и забери нас с собой, и приезжай за нами»{1314}.

Бессвязное волнение – все, что осталось от женщины, которая, за год до своего «побега» в 1863 году, написала в своем дневнике два абзаца, ставшие бы прекрасным началом романа:

«Было бы потрясающе, если бы молодая женщина, которая настолько порабощена, что не может даже выйти и купить бумаги, пошла к морю и отплыла из Старого Света в Новый, чтобы очутиться со своим любимым. Так я и поступлю.

Было бы потрясающе, если бы молодая женщина, чьи средства к существованию составляет лишь корка хлеба, которую соблаговолит дать ей отец, имела в своем владении через четыре года деньги [буквально – «золото». – Г. Р.], заработанные честным трудом, собственные деньги. Так я и поступлю»{1315}.

Адель отправили в дорогую частную лечебницу в Сен-Манде в окрестностях Парижа. Лечебницу выбрали из-за удобств и из-за того, что ее возглавлял почтенный психиатр, но, возможно, еще и потому, что в голове у Гюго появились горькие, противоречивые мысли – они время от времени будут мелькать в его дневнике почти до самой его смерти. В 1846 году на тамошнем кладбище похоронили дочь Жюльетты Клер: «Мы вместе ездили в Сен-Манде. Она идет навестить дочь на кладбище, увы! А я иду навестить мою».

Горе редко существует в полной изоляции. По крайней мере, дочь Гюго находилась в безопасности и вдали от скандала. Он не стал депутатом; последний том его речей был готов к публикации, как и «Грозный год». Наступил важный миг в его жизни, у него появилась возможность окончательно сделать выбор: либо впасть в летаргию, перебирать воспоминания, как бусины четок, развлекать гостей, радуясь приятному обществу, и тайно злорадствовать над ничтожеством поколения, пришедшего к власти, либо пуститься в новые приключения, подвергнуть сомнению старые выводы, воспользоваться выгодой прошлого и быть шипом для тех, кого он презирал.