Жизнь Гюго

Если «выпарить» роман, сюжет сводится к трем персонажам. Во-первых, маркиз де Лантенак, седовласый аристократ, которого тайно провели во Францию, чтобы он возглавил крестьянское восстание. Хотя Лантенак призван был символизировать прошлое, многие решили, что он и есть настоящий герой романа{1329}. Во-вторых, Симурдэн, бывший священник и «зловещий девственник», который с нечеловеческой, абстрактной прямотой отдается делу «гуманизма». Его маниакальная идеологическая чистота произвела глубокое впечатление на молодого грузина-семинариста Джугашвили, которого посадили в карцер за то, что он читал «Девяносто третий год». Позже он сменил фамилию и стал Сталиным{1330}. И наконец, Говэн, внучатый племянник маркиза де Лантенака и любимый ученик Симурдэна, персонаж, который преодолевает пропасть между милосердием и государственными интересами. После кровавого подавления крестьянского восстания Говэн позволяет своему врагу-аристократу Лантенаку бежать подземным ходом. Как того требует революционная добродетель, бывший наставник, Симурдэн, предает Говэна в руки палача. Роман заканчивается одновременным гильотинированием Говэна и самоубийством Симурдэна.

Как ни странно, дух революции ярче всего выражен тремя маленькими детьми, попавшими в ловушку в лесной башне. Дети раздирают в клочья бесценный старинный экземпляр «Евангелия от Варфоломея» (они устраивают еще одну Варфоломеевскую ночь): «радостно смеясь, торжествующие, беспощадные, розовощекие ангелочки-разрушители… набросились на беззащитного евангелиста»{1331}. Урок любителям бездумного сохранения: Природа – доброжелательный разрушитель.

Выбор темы подсказывал массу автобиографических деталей. Место действия – Бретань, плавильный котел, в котором совершился брак родителей Гюго. В подтексте – намек: кровавые истоки будущих Соединенных Штатов Европы совпадают с истоками самого Виктора Гюго. В авторском отступлении он упоминает о роли своего отца в подавлении бретонского восстания{1332}; однако он совершенно не упоминает о матери, несмотря на то что любил хвастать ее героическими эскападами, тем, как она спасала священников и предотвращала революцию[57]{1333}. Особенно странно, что части романа, которые могла бы написать его мать, отданы «на откуп» Жюльетте Друэ: описания Бретани основаны на детских воспоминаниях Жюльетты и на ее с Гюго поездке туда в 1836 году. Центральный персонаж, Говэн, даже носит ее девичью фамилию.

Наконец, Гюго приступил к теме Великой французской революции, хотя по-прежнему не пробовал исследовать пробел в собственной жизни. Даже если он не знал, что его двоюродная бабка Луиза была любовницей Карье{1334}, которого в романе, да и повсюду приводят в пример самой страшной революционной «злобы»{1335}, трудно поверить, что, обладая такой феноменальной памятью о салоне матери и имея непосредственный опыт жизни при пяти режимах, он не нарисовал более точной картины собственного прошлого. Все его творчество неожиданно становится самой долгой психологической отсрочкой в истории литературы. Описание болотистых, кишащих шпионами бретонских лесов, где предположительно познакомились его родители и где революция «родила» цивилизацию, вызвано воспоминаниями другого рода – воспоминаниями о безумном разуме, который тянет в самые темные углы: «Трудно даже представить в наши дни тогдашние бретонские леса, – это были настоящие города. Глухо, пустынно и дико; не продерешься через сплетение колючих ветвей и кустов; неподвижность и молчание обитают в этих зеленых зарослях без конца и без края; одиночество, какого нет даже в смерти, даже в склепе; но если бы вдруг одним взмахом, как порывом бури, можно было бы снести все эти деревья, то стало бы видно, как под густой их сенью копошится людской муравейник»{1336}.

В подтексте – урок: хотя выросшие без матери герои-мужчины из романа Гюго могут опираться лишь на свои принципы и стремиться к самоуничтожению, автор продолжает жить – но не просто представляя историю «в духе протестующего гуманизма»{1337}: смехотворное или пророческое, но это часть обаяния рассказчика. Как только волшебство ослабевает, становится ясно, что оптимизм Гюго почти ни на чем не основан. Единственное его теоретическое оправдание принимает форму дурацких аксиом: «Если бы Бог хотел, чтобы человек пятился назад, он поместил бы глаза на затылке»{1338}. В то же время единственным решительным предложением к учреждению будущей утопии (не считая освобождения священников и солдат и наделения собственностью всех граждан) является эффективное использование человеческих фекалий. «…теперь вы спускаете туки в сточную канаву, – говорит Говэн незадолго перед казнью, – внесите их в борозду»{1339}. Видеть в «Девяносто третьем годе» протест против «растущего варварства капитализма»{1340} – значит игнорировать отвращение Гюго к системам любого рода и его по-детски огромную любовь к разрушению. Он как будто готовился к тому, что вскоре выльется в «Искусство быть дедом».