Жизнь Гюго

…я вышлю тебе список фраз на испанском, которые записываются на протяжении двух лет в записные книжки, с датами и подробностями. Пожалуйста, отдай их в перевод человеку, который знает испанский достаточно хорошо, чтобы понять сокращения и, возможно, содержащиеся в них грамматические ошибки.

Я только что поняла, что забыла дать тебе приметы той особы: возраст – от 26 до 28 лет, низкорослая, очень смуглая кожа, очень густые и кудрявые волосы, которые невозможно расчесать; расходящееся косоглазие – результат старой болезни глаз; умная, полуобразованная, очень хитрая и очень порочная; она похожа на второразрядную гризетку. По приметам хороший агент без труда выяснит ее местопребывание и ее настоящие привычки, не компрометируя человека, которым я продолжаю восхищаться и которого – увы! – продолжаю любить»{1402}.

Это великолепное письмо позволяет считать Жюльетту Друэ одним из первых биографов-исследователей, доброжелательным инспектором Жавером по отношению к Жану Вальжану – Гюго. Ее письмо лишний раз напоминает гюгофилам, которые пытаются скрыть его слабости, что любовь и желание знать правду не всегда бывают несовместимыми.

В Париже Мерис и Вакери решили сохранить преступные тайны хозяина. Репутация дороже жизни! Люди, которым предстояло сыграть роль посредников между Гюго и потомками, похоже, выполняли те же функции по отношению к его женщинам. 16 августа 1878 года Мерис написал Ришару Леклиду, который каждое воскресенье добровольно исполнял обязанности секретаря, и предложил взломать запертый ящик в столе Гюго и убрать все компрометирующие бумаги подальше от «известной особы» – он имел в виду Жюльетту Друэ{1403}.

Таким был новый порядок, к которому Гюго вернулся 10 ноября, разбитый, но непоколебимый. Место действия изменилось. Он очутился не на улице Клиши, но в скромном двухэтажном доме с мансардой (дом номер 130 на проспекте Эйлау) – одном из проспектов, который отходит от Триумфальной арки. То был новый квартал Парижа, роскошный, но сохранивший сельское обаяние, населенный пенсионерами и религиозными общинами. Каменная лестница вела из гостиной в сад, обсаженный раскидистыми деревьями. Из окна комнаты Гюго на втором этаже можно было дотянуться до веток – очень удобно для последнего его известного кота Гавроша. Спальня Жюльетты находилась на том же этаже; она все ближе подбиралась к спальне возлюбленного.

Для внешнего мира иллюзию жизнеспособности поддерживали Вакери и Мерис. Их бурная деятельность вылилась в длинный список последних публикаций Гюго, который вводит в заблуждение. Вакери и Мерис издали три длинных поэмы, «Высшая жалость» (La Pitié Suprême, 1879), «Фанатики и религия» (Religions et Religion) и «Осел» (L’Âne, 1880); антологию «Четыре ветра духа» (1881); пьесу «Торквемада» (1882) и «последние выпуски» «Легенды веков» (1883). Все эти произведения были написаны гораздо раньше. Но, поскольку Гюго часто называл свои творения посланиями от мертвых к живым, уместным казалось, чтобы его «посмертные» произведения начали выходить, пока он еще был жив.

Новый дом Гюго стоял рядом с домом номер 132, в котором жила Алиса с детьми и мужем. Эдуар Локруа сражался с Гарибальди, сотрудничал с Рошфором, после разгрома Парижской коммуны сидел в тюрьме и был избран в парламент как один из светочей республиканцев-гюгопоклонников. Теперь ему предстояла задача посложнее: жить в одном доме с Виктором Гюго.

Трудность заключалась в том, что дерево, пораженное ударом молнии, уже выпускало новые побеги. Сначала это казалось невозможным. Гюго спал до полудня, что было катастрофой для его творчества, ведь писать он мог только по утрам, до того, как обед перенаправлял его энергию от мозга к желудку. Бланш отпугнуло предупреждение Жюльетты: может статься, что она окажется в постели с трупом. Ее срочно выдали замуж за какого-то клерка. После этой небольшой победы Гюго уже не пришлось ездить на омнибусе…

Однако его последнее полноразмерное стихотворение (17 ноября 1879 года) демонстрирует признаки выздоровления. Оно описывает мыслителя, который надеется постичь тайну творения, воспользовавшись образом мужчины, возбужденного отказом любовницы: «Пытаясь выхватить „да“ из голосов, которые говорят „нет“»{1404}. В стихотворении чувствуется какая-то недосказанность, заметна странная нескладность в построении фраз, которая предполагает, что потеря живости в сознании старого поэта иногда может быть выгодной с эстетической точки зрения – как ухудшение зрения у художника.