Жизнь Гюго

Похоже, Гюго по-прежнему тайно ускользал из дома и отправлялся на свои любовные экскурсии. Локруа пришел в смятение. Его приемных детей призывали на службу в качестве кумиров «гюгопоклонства», жена жаловалась, что старик щиплет ее за грудь, а всякий раз, когда Гюго лишали секса, дом по ночам заполнялся сверхъестественными звуками – звоном бьющихся зеркал, хлопаньем огромных парусов. Оказалось, что старик активно занимается любовью с тремя молодыми женщинами, в том числе с бывшей любовницей незаменимого Поля Мериса. А потом пошли шантажирующие письма: муж Бланш обнаружил в бумагах жены склад непристойных посланий. Локруа, чья политическая репутация зависела от репутации Гюго, обратился в полицию. Нельзя было допустить повторения эпизода с мадам Биар! Ходило много слухов, но на сей раз они оказали на его репутацию иное действие. Энергией Гюго восхищались, как будто она каким-то образом отражала жизненную силу всего народа: «Говорили, что в то время все тайные агенты и сотрудники полиции носили в кармане фотографии двух выдающихся стариков, одним из которых был Виктор Гюго. Если их желание исследовать парижское „дно“ толкнет их на опасные приключения, необходимо избежать громкого скандала или ареста»{1405}.

Подробности жизни Локруа в одном доме с Гюго – бессознательное соперничество, раздражающие привычки, – естественно, не сохранились. Его реакция на жизнь с сексуальным генератором дошла до нас лишь в грубых воспоминаниях Леона Доде. «Опять вы за свое, отвратительный старик! – якобы говорил Локруа, увидев, как Гюго крадется вниз в тапочках и жилете. – Оставьте кухарку в покое!»{1406}

Леон Доде был другом детства Жоржа Гюго, а позже женился на Жанне. Его воспоминания густо приправлены вымыслом и вымышленными разговорами, но, возможно, они довольно верно отражают точку зрения сироты Жоржа. Все отцовские функции, в том числе не самые популярные, например поддержание дисциплины, Гюго передал Локруа. Психологическая точность фантазии Доде подтверждается письмом, которое Жорж Гюго написал своему отчиму в 1894 году: «Я видел, как вы обращаетесь с Виктором Гюго, чью память вы теперь ревностно защищаете. Я видел, какие сцены происходили между великим стариком и вами, когда вам хватало безрассудства спорить с ним; вы говорили вещи, ужасавшие меня»{1407}.

Нарочно или нет Локруа расстраивал сексуальные экспедиции Гюго, но новый домашний режим явно подавлял его больше, чем Вторая империя. Поэзия его иссякла, его тираническое обаяние утратило силу, а к главному источнику его самовыражения относились как к отвратительному пороку.

5 июля 1879 года Жюльетта прижималась к Гюго на высоте тысячи футов{1408}. Далеко внизу раскинулся город ее любимого, похожий на рельефную карту его жизни: купола, шпили и башни, носившие имена некоторых самых известных его произведений. В корзине воздушного шара вокруг него собрались люди среднего возраста – прошлые и будущие биографы: Ришар Леклид, Поль де Сен-Виктор, Морис Талмейр и Поль Мерис.

Все они поднялись в воздух на воздушном шаре в Тюильри. Возможно, Гюго вспоминал свой первый взгляд на Париж с высоты птичьего полета, с купола Сорбонны, в 1815 году, когда к Парижу подходили войска союзников. С тех пор город постоянно менялся в его сознании, и можно было поверить, особенно с высоты тысячи футов, что его оптимизм был оправдан.

В апреле того же года приняли первый закон, даровавший амнистию коммунарам. Общую амнистию обещали объявить на следующий год. В 1882 году начальное образование стало светским; одним из последствий принятия этого закона стало обязательное механическое заучивание школьниками стихов Виктора Гюго. За холмами Парижа вдохновленные исследователи несли факел прогресса на Черный континент. Гюго говорил об этом в мае на банкете в честь отмены рабства в 1848 году: «Видели озера… Гигантские гидравлические машины приготовлены Природой и ждут Человека»{1409}. Сам воздушный шар был радостным символом. Он понравился Гюго так же, как фонограф, который он видел у министра почты («очень любопытно»), и новый высокоскоростной трамвай, до смерти напугавший Жюльетту. «В двадцатом веке, – сообщил Гюго месяц спустя, на первом социалистическом рабочем конгрессе, – война отомрет; виселица, ненависть, короли, границы и догматы – все отомрет. Человек будет жить»{1410}.