Жизнь Гюго

В июне того года вышла «последняя часть» «Легенды веков»{1438}. Первое стихотворение, датированное 2 июня 1883 года, было написано на десять лет раньше. Темы оставались теми же: наказание зла, упорная безмятежность пророков и героев. Данте разбужен, чтобы он мог обновить свой «Ад» и поместить среди проклятых ханжу с волчьими глазами, Наполеона III. В «Преисподней» говорится, что, если бы можно было поднять зловещую лапу сфинкса, под ней нашелся бы ответ на загадку творения: «Любовь». В книгу вошли и старые стихотворения, вдохновленные Бланш, – к тому времени она, судя по всему, перестала существовать даже в качестве воспоминания. «Мы направимся к греческим небесам, где живут Музы». «Это благородная земля пропастей и вершин, / Моя красавица, где сердце мужчины забывает / Все, что не связано с рассветом и возвышенными местами».

В 1884 году Гюго по-прежнему активен. Он ходил в сенат и выслушал «Гимн Виктору Гюго» Сен-Санса. Его часто видели без трости, зонтика или плаща. Один американский гость, видевший Гюго в 1884 году, записал поразившее его впечатление: похоже, Гюго имел свою точку зрения почти на всех живых американских писателей (вопреки тому, что он время от времени не узнавал членов собственной семьи){1439}. Неужели он снова начал читать книги? Последние вялые стихи подтверждают возвращение старой привычки: переводу Горация на французский. Он выбрал оду гранитному упорству справедливости: «Крошась, Вселенная / Раздробит мне кости, не поколебав мой дух»{1440} (28 апреля 1884 года).

Самые последние строки (9 мая 1884 года) стали слабым, домашним отголоском рыка сфинкса, последним актом приручения льва: «Я желаю коту доброго утра; / Я протягиваю руку, он дает мне лапу; / Мы добрые друзья»{1441}.

Свое последнее лето Гюго провел в доме Поля Мериса на побережье Ла-Манша, между Дьепом и Феканом. В день отъезда, когда вещи были собраны и его ждал экипаж, Гюго долго не могли найти. Обыскали дом и сад. Там его не оказалось. Наконец его нашли на террасе летнего дома. Он сидел в кресле и смотрел на море{1442}.

Еще последние слова… Жоржу и Леону Доде, которые играли в саду: «Земля зовет меня»{1443}. Своему секретарю Леклиду – они повторялись, как напев: «Грустный, глухой и старый, / Трижды молчащий, / Закрой глаза свои на земле, / Открой их на небесах»{1444}. Последний раз Гюго говорил на публике в студии Бартольди, после того как осмотрел изнутри статую Свободы – один памятник обратился к другому: «Море, это огромное беспокойное существо, безмятежно наблюдает за единением двух великих земель»{1445}.

Попрощавшись с Океаном, Гюго несколько раз сказал последнее «прости» и другой «пропасти» – женщине. Весной 1885 года в его дневнике восемь раз появляются символы, обозначающие половой акт{1446}. Последний появляется 5 апреля, через тридцать восемь дней после того, как ему исполнилось восемьдесят три года. Таким образом, последние записанные им слова (19 мая) приобретают вполне уместное двусмысленное значение: «Любить – значит действовать».

14 мая 1885 года, после ужина с Фердинаном де Лессепсом, Гюго начал свой последний спектакль, прорыв свой канал для внешнего мира.

Лежа в ту ночь в постели, он вдруг ощутил тошноту. Врачи диагностировали поражение сердца и закупорку легких. У него началась пневмония. Ему следовало надевать шляпу, писали в «Фигаро», чей репортер видел его накануне с непокрытой головой в академии. К следующему вторнику улицу перед домом наводнила толпа.

Гюго лежал в своей широкой кровати под балдахином, глядя на камин со старыми бронзовыми часами, и гадал, сколько времени он будет умирать. Ему уже стало трудно дышать. Время от времени болезнь поднимала его и встряхивала, как тряпку. «Друг, – обратился он к Локруа, – с тобой говорит мертвец». Жорж и Жанна стояли на том месте, где дедушка мог их видеть, когда открывал глаза, но Жорж то и дело разражался слезами; его пришлось увести. Внизу гости расписывались в книге посетителей. Подробное и полное освещение агонии Гюго доказало: он справедливо считал Вольтера и Гете своими ближайшими соперниками из современников. Ни один другой писатель не пользовался такой широкой известностью. Уход Гюго стал новостью на первых полосах всех газет от Санкт-Петербурга до Сакраменто{1447}.