Жизнь Гюго

Ночь с 19 на 20 мая была ужасна. Гюго произносил обрывки фраз по-французски, тут же переводил их на латынь, а затем на испанский, как будто обращался к международной аудитории. В два часа ночи он вдруг выскочил из кровати; его пришлось укладывать силой. Затем он перекатился на другой бок и несколько секунд стоял на полу, крича: C’est ici le combat du jour et de la nuit («Это борьба дня и ночи» или «света и тьмы»). Идеальный александрийский стих. Присутствовали и внеземные слушатели – семейные «ангелы» и его собратья-маги: Гомер, Иисус Христос, Данте, Шекспир. «Вы знаете, что я верю, – писал Гюго в послесловии к оде на смерть Готье, – там, наверху, читают стихи (если они очень красивы). Мое стихотворение порадовало бы нашего бедного друга. Хорошо, что все должно вернуться на небеса, но грустно, что ничто оттуда уже не спускается»{1448}.

Александрийский стих был определенно достаточно красивым в его обманчивой ясности. Вопреки общепринятому мнению, типичная антитеза Виктора Гюго растворяет противоположности, а не разводит их. По какую сторону жизни находится ночь, а по какую – день? Еще одна фраза, слетевшая с его губ в последние минуты: «Вижу темный свет», – была более явным намеком на единство противоположностей. Возможно, подтвердилось ужасающее видение из «Что говорят уста тьмы»: «Ужасное черное солнце, излучающее мрак…»

На рассвете после тяжелой ночи он совсем ослаб. Репортеры ринулись в редакции. Но Гюго неожиданно полегчало. «Как трудно умирать, – сказал он. – Я был уже готов». Стоявшей на улице толпе постоянно передавали его «последние слова». «Вот и конец, мое сердце умерло». «Мне хорошо. Это смерть». Католическая газета «Вселенная» нашла последние слова Гюго «огорчительными из-за отсутствия какой бы то ни было религиозной мысли» и продемонстрировала свою набожность, предсказав ему вечное страдание, «которое покажется ему гораздо более долгим, чем мучения длиной в несколько часов или дней». Гюго сообщил о «легкой боли» – он по-прежнему был мастером скромных преуменьшений. Врачи предписали морфин, препарат хинного дерева, рвотный орех и кислород. Толпа снаружи наслаждалась великолепным зрелищем: из кареты вышла Сара Бернар. Она пришла засвидетельствовать свое уважение.

В пять часов – неожиданность: Гюго стало лучше; давно уже он не чувствовал себя так хорошо. Казалось, болезнь его очистила. Жорж уверял Жанну, что дедушка будет жить. Врачи не знали, что писать в следующем пресс-релизе. Гюго сидел в кресле, спрашивал об Алисе, которая слегла после бессонной ночи. Под занавес он выпил три чашки бульона, а затем – бокал белого вина. Редакторы газет готовили специальные выпуски и проклинали свое везение. Архиепископ Парижский, который в то время сам «поправлялся после болезни, сходной с его собственной», предложил соборовать Гюго. В комиксе его изобразили сидящим на корточках на крыше дома Гюго, с сачком для бабочек, в который он надеялся уловить заблудшую душу{1449}. Локруа напомнил архиепископу последнюю волю Гюго. Его завещание было общеизвестно: «Я закрою мои земные глаза, но духовные глаза останутся открытыми шире, чем раньше. Я отрицаю молитвы всех церквей. Прошу о молитве из каждой души». Обращение Виктора Гюго на смертном одре стало бы величайшим потрясением даже для католической церкви. Репортеры религиозных изданий сочиняли необычно злобные некрологи. Некоторые решили приукрасить истину, написав, будто Виктор Гюго в последний миг позвал священника.

В ту ночь над Парижем разразилась гроза. Утром толпа стояла под зонтиками – Гюго мог бы сравнить ее с римской «черепахой», осаждающей крепость. Гюго попрощался с Жанной. Ужасная борьба началась в семь утра. Слышали слово «расставание». Полицейские сдерживали толпу. Гюго поднял голову, как будто поклонился и снова упал на подушку. На сей раз он ушел навсегда. Часы остановились в 13.27 в пятницу, 22 мая 1885 года. Неофициальный конец XIX века. То была смерть, которой он имел все основания гордиться.

Трансатлантический кабель, которым Гюго однажды воспользовался как образом для сообщения с Богом{1450}, гудел от заголовков: «Гюго умер», «Виктор Гюго пересекает реку смерти и входит в темную долину». «Финита. Жизнь Виктора Гюго должным образом завершилась»{1451}.

В Париже весть о его смерти распространилась со скоростью слухов. Отели были переполнены; в предместьях подонки общества, на которых всегда можно рассчитывать, когда рушится существующий строй, готовились праздновать самый пышный день рождения.

Глава 24. Бог (1885)

30 мая, в субботу, в половине шестого утра небольшая группа людей собралась на площади Пантеона; они смотрели вверх на храм, который до недавнего времени назывался церковью Святой Женевьевы, небесной покровительницы Парижа. Высоко над Латинским кварталом рабочий обрубал поперечины креста{1452}.