Жизнь и труды Пушкина. Лучшая биография поэта

Картины тайных наслаждений

И свету в песнях роковых

Безумно обнажает их.

Напрасно шалостей младых

Передаете впечатленье

Вы нам в элегиях своих!

. . . .

Напрасно ветреная младость

Вас любит славить на пирах;

Хранит и в сердце, и в устах

Стихов изнеженную сладость

И на ухо стыдливых дев

Их шепчет, робость одолев!

Пустыми звуками, словами

Вы сеете развратно зло…

Певцы любви, скажите сами,

Какое ваше ремесло?

Перед судилищем Паллады

Вам нет венца, вам нет награды.

Замечательно, что вторая глава «Онегина», как известно, окончена 8 декабря 1823 года; к этому времени относится и самая строфа [211] . Живое участие к Ленскому и еще раз является весьма значительным образом у Пушкина. Ленский, как известно, читал Онегину отрывки «северных поэм»,

И снисходительный Евгений,

Хоть их немного понимал,

Прилежно юноше внимал…

(Глава 2, строфа XVI) В рукописях находим, что вместо этих последних стихов Пушкин вздумал приложить и образчики самих поэм в двух отрывках, которые уже покидали стихотворный размер, принятый для «Онегина», и выходили из рамы, так сказать, самого романа. Оба отрывка не что иное, как шуточное подражание Макферсону, роду поэзии, к какому особенно склонна была муза Ленского, по мнению Пушкина. Они, разумеется, не дописаны, лишены во многих местах необходимых стоп и походят скорее на заметку в стихотворной форме, чем на стихотворения:

Придет ужасный миг… Твои небесны очи

Покроются, мой друг, туманом вечной ночи,

Молчанье вечное твои сомкнет уста —

Ты навсегда сойдешь в те мрачные места,

Где прадедов твоих почиют мощи хладны;

Но я, дотоле твой поклонник безотрадный,

В обитель скорбную сойду печально за тобой

И сяду близ тебя, недвижный и немой…

Далее нельзя разобрать. Так точно и во втором отрывке можно сберечь только несколько стихов:

Надеждой сладостной младенчески дыша,

Когда бы верил я, что некогда душа,

Могилу пережив, уносит мысли вечны,

И память, и любовь в пучины бесконечны, —

Клянусь! давно бы я покинул грустный мир…

. . . . .

Узнал бы я предел восторгов, наслаждений,

Предел, где смерти нет, где нет предрассуждений,

Где мысль одна живет в небесной чистоте;

Но тщетно предаюсь пленительной мечте!

. . . . .

Мне страшно… и на жизнь гляжу печально вновь,

И долго жить хочу, чтоб долго образ милый

Таился и пылал в душе моей унылой! [212]

Оба отрывка содержат, как видно, пародию на тяжелые шестистопные элегии, бывшие некогда в моде, и вместе лукавую насмешку над туманными произведениями Ленского. Замечательно, однако ж, что точно в таком же духе есть несколько лицейских стихотворений самого Пушкина, так что он мог набросать свои отрывки по одному воспоминанию. Читатель, вероятно, уже заметил, что поэт наш сообщил отрывкам Ленского, полагаем – не без намерения, искру чувства и души и тем отличил их от подражаний другого рода, столь же тяжелых и притом лишенных уже всякой теплоты, от подражаний анакреонтических, какие являлись у нас вместе с оссиановскими элегиями и какими также обнаружилась впервые авторская деятельность самого Пушкина. Не без удивления видим мы вместе с тем, что Пушкин гораздо позднее возвратился к стихам Ленского и взял от них отчасти мысль, которая является в знаменитой пьесе «Безумных лет угасшее веселье…»:

Но не хочу, о други, умирать…

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать, —

но уже какое необъятное пространство лежит между первым опытом Ленского и последней формой, данной его мысли Пушкиным в 1830 году.

Прибавим, что оба приведенных отрывка, набросанных в самом ходу сочинения, заменены в XVI строфе шестью стихами, но что поэт наш только в 6-й главе (строфа XXI), пред дуэлью Ленского, решился дать новый, настоящий образчик поэзии его. Это уже романтическая, журнальная элегия двадцатых годов, писанная ямбами, как и «Онегин».

Есть еще несколько мест во второй главе, уже не оставивших ни малейшего следа в самом романе. Это все те невольные и незаметные приросты в создании, которые Пушкин отсекал тотчас же при появлении их, но и в них еще легко усмотреть его руку и свойства его таланта. После XVII строфы:

Блаженней тот, кто их не знал,

. . . .

И дедов верный капитал

Коварной тройке не вверял, —

Пушкин пишет еще две строфы с шуточным изображением волнений азартной игры, которое заключается стихами:

Мелок оставил я в покое:

«Атанде» – слово роковое —

Мне не приходит на язык.

От рифмы тоже я отвык.

Что буду делать? Между нами,

Всем этим утомился я.

На днях попробую, друзья,

Заняться белыми стихами.

Так, еще в 1823 году Пушкин шутил над белыми стихами, которыми через два года написал «Бориса Годунова». Далее, за строфой XXII, встречается портрет Ольги:

Ни дура английской породы,

Ни своенравная мамзель

(Благодаря уставам моды

Необходимые досель)

Не баловали Ольги милой.

Фадеевна рукою хилой

Ее качала колыбель…;