Жизнь и труды Пушкина. Лучшая биография поэта

Она ж за Ольгою ходила,

Стлала ей детскую постель,

«Помилуй мя» читать учила,

Бову средь ночи говорила,

Поутру наливала чай —

И баловала невзначай.

Все это отброшено в романе и заменено совсем другой мыслью:

… Но любой роман

Возьмите и найдете верно

Ее портрет: он очень мил;

Я прежде сам его любил,

Но надоел он мне безмерно.

(Глава 2, стр[офа] XXIII) Само окончание главы еще сильно разнится с черновой рукописью поэта. Вместо задушевного голоса, вместо благородной надежды, теперь уже превратившейся в существенность, какие слышатся в этой строфе:

Но отдаленные надежды

Тревожат сердце иногда.

Без неприметного следа

Мне было б грустно свет оставить.

Живу, пишу не для похвал;

Но я бы, кажется, желал

Печальный жребий свой прославить,

Чтоб обо мне, как верный друг,

Напомнил хоть единый звук…

Вместо этого прекрасного конца вторая глава завершается в рукописи шуткой, как любил оканчивать Пушкин свои сердечные излияния, по известной своей пугливости перед толками и пересудами людей.

Но может быть (и это даже

Правдоподобнее сто раз),

Изорванный, в пыли и саже,

Мой недочитанный рассказ,

. . . .

С[лужанкой] изгнан из уборной,

В передней кончит век позорный,

Как «Инвалид», иль «Календарь»,

Или затасканный букварь.

Ну что ж? в гостиной иль передней

. . . .

(Не я первой, не я последний)

Равны читатели —

. . . .

Над книгой их права равны…

Пушкин недоделал и выбросил строфу, победив на этот раз свою осторожность и врожденную уклончивость. Третья глава открывается в рукописи пометкой: «8 février, la nuit [213] . 1824». В ней также есть выпущенное место, особенно характеристическое в отношении Онегина. После отправления известного письма Татьяны к Онегину со внуком няни (строфа XXXV) следует еще строфа:

… Внук нянин воротился.

«Ну что ж сосед?» – «Верхом садился

И положил письмо в карман,

Татьяна». – Вот и весь роман!

Теперь как сердце в ней забилось!

О боже, страх и стыд какой!

В груди дыхание стеснилось…

. . . .

На мать она глядеть не смеет;

То вся горит, то вся бледнеет,

При ней, потупя взор, молчит…

И чуть не плачет…

В посмертном собрании сочинений Пушкина 1838–1841 гг. было приложено под названием «Новые строфы из «Евгения Онегина» несколько образчиков подобных выпусков. Все они относятся к III главе и притом указаны в издании как принадлежащие к строфам X, XXV и XXVI. Строфы эти, однако ж, замещены в тексте романа другими, так что приложения эти уже составляют не черновую, а двойную работу поэта: на некоторые строфы приходилось у него по две редакции, и, вероятно, даже по нескольку редакций. Всего замечательнее, что их нет в оставшихся бумагах его. Этим уже доказывается существование другой, полной копии «Евгения Онегина», которую, несмотря на старания наши, мы уже не могли видеть [214] .

Четвертая глава романа начинается в печати прямо с пропуска шести строф (I, II, III, IV, V, VI), но читатель может заместить их в уме своем теми строфами «Онегина», которые известны под заглавием «Женщины». По нашему мнению, они принадлежат к этому месту. Мы уже выписали прежде из IV главы романа наряд Онегина, не попавший в печать, может быть, и потому, что, говорят, он очень походил на тот, который усвоил себе сам Пушкин в Кишиневе. Это, кажется, единственное место в главе, откинутое автором при исправлении.

С четвертой главы мы уже теряем нить романа. Он писался, вероятно, с этой поры в особенной тетради, не сохранившейся в бумагах, где остаются только отдельные клочки и этюды его. Но и тут попадаются беспрестанно подробности, заслуживающие полного внимания; так, в 7-й главе есть место, где как будто начиналась картина, брошенная на половине. В смутных ее красках видны все пробы, так сказать, художнической кисти, и в этом отношении она особенно любопытна. После описания уединенной гробницы Ленского и выхода замуж Ольги, предмета его поэтических восторгов, следует отрывок неконченный и неотделанный, который в печати заменен одними римскими цифрами: VIII, IX. Эти римские цифры выражают черновую работу, покинутую автором:

Раз, вечернею порою,

Одна из дев сюда пришла;

Казалось, тайною тоскою

Она встревожена была.

Объятая невольным страхом [215] ,

Она в слезах пред милым прахом.

Стояла, голову склонив

И руки с трепетом сложив;

Но тут поспешными шагами,

Красуясь черными усами,

Ее настиг младой улан,

Затянут, статен и румян.

Здесь следуют отдельные стихи, которых иначе нельзя считать, как следами фантазии, предоставленной себе самой, чтоб иметь случай проверить ход ее впоследствии:

Нагнув широкие плеча,

И гордо шпорами звуча

. . .

. . .

. . .

Она на воина взглянула: