«Жизнь, которая вправду была»

Вот как определяет «пятачок» Александр Сергеевич Костромин, бывший комиссар батальона:

«Был я на самом “пятачке”. Так мы его назвали потому, что монета в пять копеек закрывала на топографической карте ту местность, которую мы отбили у фашистов в 1941 году».

Боец А. Балков ищет фронтового друга:

«Я с “пятачка” наблюдал, как переправляется смельчак днем через Неву. Ну, думаю – верная смерть!.. Но нет, смотрю – переправился!

Это Миша Батов, оказывается, был. Видит он у меня винтовку и говорит: “Идем снимать вражескую кукушку. Я с Невы заметил, откуда она бьет”. “Что ж, пойдем”, – отвечаю. Прошли мы так шагов десять. Вдруг Батов упал вверх лицом. Он был от меня в трех шагах, не дальше. Я подполз к нему, вижу – ранен Миша осколком в лопатку. Стал оттаскивать его к берегу. На его и мое счастье прямо попал к землянке медиков, где и оказали ему первую помощь. В четыре часа утра положили мы шесть человек сильно раненых, и я со своим связным благополучно их переправили. Может быть, Миша Батов жив?.. Миша, откликнись!»

Федор Иванович Волгин, бывший морской пехотинец, в дальнейшем командир взвода, а теперь шофер, вспоминает:

«Как мы форсировали реку Неву осенью на лодках, а потом зимой по льду, на бумаге и не опишешь! Все траншеи были завалены убитыми… Вспоминать даже страшно, прямо сказать. Приветствую вас, дорогие друзья и товарищи, жители героической Невской Дубровки, и желаю вам успехов в жизни и труде».

Художник-оформитель, бывший боец Б. И. Красотин пишет так:

«Восемь раз я был в боях на “пятачке” в составе роты, которая обороняла “пятачок” в сентябре 1942 года. В 1943 году там же мы шли на прорыв блокады. Но 14 января я был тяжело ранен. У меня нет обеих ног и всех пальцев на руках. Но письмо это я пишу сам! По профессии я художник-оформитель. Есть у меня небольшая картина о прорыве блокады и наступлении через Неву…»

Бывший боец, а ныне пенсионер М. М. Соминский рассказывает о снабжении “пятачка”:

«Я был выделен командиром полка в «коробейники» для обслуживания бойцов переднего края по линии Военторга. Впервые побывал на “пятачке” зимой 1942 года. С вечера прибыл на переправу с салазками, нагруженными махоркой, писчей бумагой и другими мелочами. Переправа была только ночью. Получив маскхалат, я со своими салазками шел позади саней с продуктами, а сани эти тащили бойцы. Дошли до середины. Вдруг фашисты осветили ракетами переправу и начался обстрел. Мы прижались ко льду. Были жертвы. Бойцы-“пятачковцы”, встречая меня, шутили: “Наш «старик» никогда не подведет!”. Горжусь, что медалью “За боевые заслуги” я был награжден именно за эти рейды на “пятачок”».

А это письмо от Л. Чернявской, вдовы:

«С большим волнением услышала я эту радиопередачу о Невской Дубровке, о музее. Мой муж, Красиков Алексей Васильевич, был комиссаром 330 стрелкового полка. Он, член партии с 1925 года, был замечательным человеком. У меня сохранились его письма с войны, фронтовые фотографии. Всё это наши семейные реликвии. Я, оставшись вдовой, вырастила и выучила нашего сына. Было очень, очень трудно. Я защитила после войны диссертацию, проделала этот свой труд в знак памяти о нем, о Леше… Он так хотел, чтобы я продолжала образование».

Бывший артиллерист А. А. Марков из Ленинграда. Ему слово:

«Помню, как сейчас, неравный артиллерийский бой нашего орудия на прямой наводке. Это было 20 ноября 1941 года. Наша пехота лежала по одну сторону железнодорожного полотна, а на другой стороне были фашисты. Потом я насчитал девяносто воронок вокруг нашего орудия. Я исполнял обязанности всех номеров, работал, как во сне, скинув с себя шинель. После объявления нам благодарности от комбата мы узнали, что отбили тогда одиннадцать фашистских атак!

Особенно запомнился мне героизм одной незнакомой мне девушки-санитарки. Шел ожесточенный бой. Вдруг стрельба утихла. Смотрим – наша отважная девушка несет на себе раненого пожилого солдата на спине… Пот градом лил с ее лица, она по-фронтовому отчаянно ругала солдат своего санбата, но продолжала идти…»

А вот что пишет Мария Осиповна Машинина:

«Слышала я по радио о музее в Невской Дубровке. Моя дочь погибла там в 1943 году. Я ездила туда, была на братской могиле и ходила по всем тем местам, по которым ее ножки ступали. У меня хранится целых восемьдесят писем от нее: часто писала мне дочка, хорошая она у меня была. А звали ее Шура, Шурочка…»