«Жизнь, которая вправду была»

Утром нас накормили завтраком, напоили горячим чаем. Сестра и врач ели вместе с нами. Потом я лежал на своей полке и смотрел в окно, вслед всему мелькавшему за окном. День был серый, скучный. И местность – тоже. Снег еще не выпал, земля лежала мертвая, пустая, промерзшая и какая-то неприбранная. И всё-таки это была Большая земля, дума о которой грела каждого ленинградца. Здесь, на Большой земле, по вечерам бывают освещены улицы, здесь не слышно воя снарядов и грохота авиабомб. Здесь днем и ночью дымят заводы, где люди, не покладая рук, делают пушки и танки, самолеты и автомашины. Всё – для фронта, всё – для Победы! Отсюда каждый день идут в Ленинград, плывут через Ладогу эшелоны жизни.

…На какой-то небольшой станции я выбрался в тамбур. Но сойти вниз не смог. Поэтому с завистью смотрел на других, кто мог сам пройтись по платформе.

Вдруг я заметил две маленькие фигурки, бегущие по платформе вдоль состава. Когда они приблизились, я разглядел, что это мальчик и девочка. Девочка была постарше. Лет ей, наверное, десять. Оба в валенках, на девочке деревенский овчинный полушубок, на мальчике большой, не по росту, ватник, подпоясанный широким солдатским ремнем. Поравнявшись со мной, ребята остановились.

– Дяденька, дай хлеба! – жалобно попросила девочка.

Я вздрогнул. Не потому, что меня в первый раз в жизни назвали дяденькой и не потому, что я в свои двадцать два года стал дяденькой выглядеть, а потому, что эти слова вернули меня в блокадный Ленинград…

– Вы кушать хотите, ребята? – преодолевая свое смущение, спросил я.

– Ага, – ответил мне мальчик и хорошо улыбнулся.

Я достал из кармана оставшийся от завтрака кусок хлеба и еще небольшой кусочек сахара:

– Придется вам самим залезать сюда. Спуститься не могу. Видите, я какой?..

– Я сейчас, – ответил мальчонка и проворно залез ко мне в тамбур. Он взял хлеб и засунул его за пазуху. А сахар решил попробовать сразу же и чуточку надкусил.

– Спасибо вам! – сказала девочка, смотря на меня огромными серыми глазами.

– А нам военные всегда дают, – грызя сахар, продолжал мальчик. – Мы тут и живем – на станции. Им для нас не жалко. Правда, ведь, дяденька? Не жалко?

– Чего уж тут жалеть! Конечно, не жалко, – еле выговорил я, чувствуя, что мне чем-то сдавило горло.

Я видел по глазам мальчика, что ему что-то хочется спросить или вообще поговорить со мной, но поезд тронулся, и он спрыгнул на платформу. Мальчик сорвал со своей головы ушанку и долго махал вслед уходящему поезду. Я махнул ребятишкам в ответ. Дойдя до своего места, улегся на полку и не мог уснуть до самого Тихвина.

…Я уже стал привыкать к своему вагону, к своей полке, к неожиданным остановкам и даже к поездной скуке. Мы не знали, куда нас везут, долго ли еще мы проедем. В поезде было тепло, кормили нас хорошо, небывало хорошо!.. После ужина мы собирались группками, играли в домино, слушали длинные рассказы видавших виды бойцов. Но мне не хватало Кости Лебедева, который попал в другой вагон. Я довольствовался тем, что передавал ему приветы с сестрами. Иногда в вагон заходил начальник поезда, грузный высокий человек с очень сильной проседью. Ему было лет за шестьдесят, но ни возраст, ни груз забот не мешали его живости и даже веселости. Говорил он со слегка украинским акцентом и больше всего любил в разговорах переходить на воспоминания об Украине, с удовольствием слушал и сам пел украинские песни. Вместе с ним запевали и сестры, которые, как бабочки на огонь, слетались на наше веселье. Пели вместе со всеми даже лежачие больные.

Любил рассказывать наш доктор о своей молодости, о Полтавщине. Начинал он по-гоголевски:

– Знаете ли вы украинскую ночь? Нет, вы не знаете. А я – знаю. Да разве это ночь? Не подходит к ней это слово. Украинская ночь – земное чудо. Небо синее-синее и в звездах. Да не в простых звездах, а ярких крупных, сочных. Вот кончится война, сразу же на Украину поеду. Давно я там не был. Учился в Москве, работал в Сибири… Жена моя и сейчас там. Она учительница. Осел, выходит, я на сибирской земле.

Когда он говорил, в вагоне становилось очень тихо, как только может быть тихо вообще в идущем поезде.

– …И ты поезжай на Украину, – говорил доктор начинавшему поправляться пареньку. – Там у нас таких, как ты, любят, особенно девчата. И петь, я вижу, ты можешь – без этого у нас там трудно… Да и на войне без песен нелегко!

…С каждым днем мы всё больше углублялись в Россию. Давно проехали Вологду. Скоро мы должны были проехать станцию Шабалино. В двадцати километрах отсюда прошло мое детство. Отсюда наша семья окончательно переехала в Ленинград. Двенадцать лет прошло с тех пор. Я встал у окна и прижался к стеклу лицом. Иначе ничего бы не увидел – становилось совсем темно. За окном густо падал снег, может быть, первый в этом году. Где-то там совсем близко от меня в родном с детства вятском селе живут отец, мать, младшие братья. Что они делают там сейчас? Спать, наверное, легли, и никто не знает из них, что я сейчас так близко и… так далеко!