«Жизнь, которая вправду была»

На Ладоге мы трое суток прожили в брезентовой палатке, основательно промерзая и слушая бесконечный вой ветра. И тогда я думал о нем, только о нем, о своем любимом городе. Да еще о восемнадцатилетней медсестре нашей палатки. Нас было тридцать тяжелораненых, и она делала для нас всё: кормила, поила, мыла, успокаивала, пела нам песни, жалела, ругала нас, плакала и смеялась над нами. До войны она жила где-то в ленинградском пригороде. Она пробыла с нами три дня, а мне казалось, что я знаком с ней годы. Мне до сих пор кажется, что она и не спала ни минуты в эти три дня. Наверное, так оно и было. Помню, что она очень хотела поступить в медицинский институт. Надеюсь, что она его закончила и давно уже стала хорошим врачом. Я уверен, что она не погибла, – мою уверенность поддерживает до сих пор то, что мы были последней партией, ехавшей на пароходе: на Ладоге уже становился лед. Скорее всего, и пробыла всю блокаду на своем высоком посту – сопровождающей. Вижу, как сейчас, – всех нас вынесли санитары, и она, оставшись в пустой, сразу еще более похолодевшей палатке, садится, опустив руки на ящик около печки, прислоняется к теплой еще железной трубе и сразу же засыпает каким-то детским безмятежным сном. И она была для меня Ленинградом.

Любому встреченному на Большой земле ленинградцу я радовался, словно солдату, вернувшемуся после боевого задания в свою роту. Под Новый год на Урале судьба меня свела с одним юным инвалидом-лейтенантом, оказавшимся ленинградцем. Весь вечер и всю ночь мы говорили только о нашем городе, вспоминали всё – даже номера и цветовые огни трамваев. Потом записали адреса друг друга. Оказалось, что из окон моего дома видна его улица. Далеко было до наших пустых квартир, очень далеко…

Ночью восемнадцатого января 1943 года я услышал по радио о прорыве блокады и, не раздумывая, принялся будить всю палату, полностью ленинградскую по составу. Мы целовались, шумели, обнимались, пели, и нас никак не могли утихомирить ни сестры, ни врачи. Спустя много лет я прочитаю превосходный рассказ Евгения Носова «Красное вино победы» – пусть он о Победе большой, окончательной, но, признаться, читая его, я вспоминал эту незабываемую ночь 1943 года. Часов в восемь утра мы уснули, как убитые, и спали до ужина. Дежурная сестра охраняла наш сон, покрикивая на проходивших мимо: «Тише вы! Ленинградцы спят. Им сегодня можно – они блокаду прорвали!»

И вот я стою перед столом медицинской комиссии, слушаю свой приговор – инвалид третьей группы. Спрашивают, куда хочу ехать. «Только в Ленинград!» – отвечаю. «Только не в Ленинград», – отвечают мне и выписывают литер до Кирова.

Целых полгода я прожил в родном селе своем Новотроицком. Раньше мне казалось оно самым родным местом на Земле. И вдруг я понял, что это не так. Всё бы отдал за то, чтобы вернуться в Ленинград. Ездил в райцентр, просил взять меня сопровождающим вагоны скота, идущие к Ленинграду, – это давало возможность побывать там хотя бы дня два. Но брали только женщин. И тогда я безо всякого пропуска поехал в Тихвин, зная, что в родное село до окончания войны уже не вернусь. Да, я любил его, его в самом деле есть за что любить, но что милые воспоминания детства по сравнению с кровью политой ленинградской землей, которую отстаивает и моя, ставшая уже гвардейской, дивизия… «Не прорвусь в Ленинград, поживу немного в Тихвине», – думалось мне.

И когда в Тихвине вместе с сотней других израненных и подлечившихся я встал в очередь на прием к заместителю председателя горисполкома, то волновался не меньше, чем на экзамене по физике в десятом классе. Но когда плотный, очень серьезный человек в гимнастерке, которому я подал свои документы, долго смотрел мне в глаза, я стал совершенно спокоен и понял, что я уже дома.

Стоял сентябрь сорок третьего года. В городе не чувствовалось бабьего лета, но я успел его повидать по пути домой. Хорошо, что на станции «Ладожское озеро» я не стал дожидаться поезда, а проголосовал по старой фронтовой привычке. Эта дорога была увертюрой моего возвращения в Ленинград. Ветер мешал дышать, а я думал, что это – от счастья…

Леса красовались, желтые, сухие. Парадные. Ладога мелькнула очень синей с белой каймой пены вдоль усыпанного галькой пустого берега. И все-таки первыми ленинградцами, которых я увидел, были ребятишки – они играли на крыльце деревянного дома в Парголово.

Грузовик, на котором я приехал с Ладоги, резко затормозил возле Металлического завода. Я расцеловал шофера и стал совать ему все деньги, которые только у меня были, а он, не на шутку рассердившись, послал меня к черту. Минутой позже я попросил у прохожего прикурить, и он отдал мне целую коробку спичек, сказав: «Бери, бери, солдат. Чего-чего, а спичек у нас достаточно!», я почувствовал, что я еще никогда в жизни не был так благодарен людям. Я понял, что ничего еще не потеряно и не растеряно, что есть счастье, что оно будет, хотя впереди еще немало горя и испытаний, но мне было бы еще труднее, если бы мой город не позвал меня, и мое сердце не привело меня к нему.