Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами

Потеря руки, сэр, была самым лучшим событием в моей жизни: этим я жил, в таком виде я могу представляться кем угодно, и это приносит мне такой доход, как будто это моя пенсия. Я потерял ее, когда браконьерствовал; ружье моего приятеля случайно выстрелило, и заряд попал мне в руку. Я не обращал на это внимания и, наконец, вынужден был обратиться в больницу, а там мне ее отрезали. Хирург, который отрезал ее, сказал, что протяни я еще чуть дольше, и началась бы гангрена. Крымская война была для многих хорошей уловкой, но она становится избитой темой; все приемы такими становятся. «Конкретные чуваки» (то есть честные люди) стали «просекать фишку».

— А вы не думаете, что вам было бы выгоднее трудиться или заняться каким-нибудь честным делом? — спросил я.

— Ну, сэр, может, я и мог бы, — ответил он, — но быть честным — значит ограничивать свои возможности».

Нищие иностранцы

Эти попрошайки взывают к состраданию как «чужаки» в другой стране, вдали от друзей и родных, неспособные дать знать о своей нужде или искать работу, так как не знают языка.

Разоблачая обманщиков и мошенников, на удочку которых попадаются излишне доверчивые люди, я не хочу пресекать поток настоящего милосердия. Случаи стесненных обстоятельств бывают, и помочь в такой ситуации — это и удовольствие, и долг. Я разоблачаю лишь уловки нищего по профессии — это его ремесло, — нищего, который живет попрошайничеством и больше ничем, за исключением, как это чаще всего бывает, тех случаев, когда он сводит концы с концами, удовлетворяя праздность и потворство своим слабостям путем воровства.

Нищие иностранцы, как правило, настолько связаны с политическими событиями, что, говоря о них, более обычного трудно отделить обман от несчастья. Множество отважных патриотов были вынуждены приехать в эту страну из-за тиранов и их приспешников, но нельзя принимать каждого бродячего беженца за благородного изгнанника или принимать как факт то, что человека, который не может жить в своей собственной стране, непременно преследуют, он несчастен и может претендовать на помощь и жить на нее.

Для иностранного политического ссыльного, иностранного политического агента, иностранного лжекоммерсанта, иностранного вора, сбежавшего от наказания, и иностранного преступника, отсидевшего свой срок, окрестности Лестер-сквер являются тем, чем в Средние века был храм для убийцы. В этом современном Эльзасе — который, к счастью для нас, охраняется местными полицейскими и детективами всех государств, которые только есть в мире, — замышляются заговоры, делается взрывчатый порошок, изготовляются детонирующие шары и изобретаются адские машины, которые в руках людей, чьи взгляды настолько опережают век, в котором они живут, что их родина исторгла их из себя навсегда, предназначены для того, чтобы свергнуть деспотические правительства, вернуть людям свободу и, в целом, восстановить права человека.

Среди этих сорвиголов-филантропов есть политические тайные агенты. Политические борцы являют собой самую бедствующую и смиренную категорию людей, пока их не снабдили средствами из какого-нибудь специального фонда. Г-н Теккерей заметил, что, когда бы ирландец ни испытывал трудности, он всегда найдет другого ирландца, который находится в худшем положении, чем он; и он уговаривает кредиторов, занимает деньги, бегает с поручениями и становится во всех отношениях полезным своему сидящему в тюрьме соотечественнику. Это наблюдение в равной степени подойдет и к иностранцам.

Есть категория робких беженцев, которые, не имея храбрости добиться высокого положения в политике или денег при помощи стали или яда, являются нахлебниками своих более смелых и менее порядочных соотечественников. Такой человек, когда его покидает его покровитель, вынужден просить милостыню. Утверждение, что у него были свои причины покинуть свою милую родину, в честь которой большинство иностранцев готовы петь хвалебные песни и которую готовы бросить, следует, разумеется, принимать с осторожностью.

Французский нищий

Вполне вероятно, что мой читатель встречал на тихой улице какого-нибудь человечка небольшого роста в потертой одежде, который смотрит по сторонам со смущенным видом, как будто он потерялся. Как только он видит прилично одетого человека, он, шаркая ногами, подходит к нему и, сняв шляпу, поля которой значительно больше тульи, отвешивает небольшой поклон и говорит жалобным голосом: «Parlez Francais, m’sieu?» (Вы говорите по-французски, господин? — Пер.)

Если вы останавливаетесь и неосторожно отвечаете «Oui» (да), попрошайка вынимает из своего нагрудного кармана засаленную кожаную книжку, из которой достает листочек тщательно сложенной бумаги и подает его вам, печально пожимая плечами.

В раскрытом листе лежит небольшая записка, на которой легкой чужой рукой написано: «Просьба направить подателя сего в то место, куда он желает попасть, так как он не говорит по-английски!»

Затем попрошайка, отвешивая множество поклонов, указывает на бумагу большего размера.