Жизнеописание

Обойдя Врачанский кадилык, в месяце июне решился пойти в Плевен собирать и там. Приблизясь к Плевену, послал я людей, чтобы известили, что хочу прийти туда. Вышли навстречу нам некие попы и сказали: «Владыко, невозможно тебе прийти сейчас в Плевен, потому что бьются в нем Топузоглу и Налбантоглу[150] за аянлык[151], кому из них быть аяном. И не выходит ни один христианин из своего дома!». И мы ночью тайком вышли. И, проходя мимо Плевена, слышали, как раздаются выстрелы из ружей. И доколе обошли его, что страху набрались! И пошли мы в Арбанаси. И как вышел я из епархии, божиим попущением в тот год разразилась внезапно чума[152]. И вспыхнула вся епархия, и местечки, и села, не осталось чистым ни одного села грехов ради наших. И в том страхе смертном жил я в Арбанаси четыре месяца[153], и что собрал с Врачанского кадилыка денег, прожил их. В месяце октябре пришли плевенцы за мною и сказали: «Есть еще чума, но больше у турок[154], а у христиан помалу пресеклась!». И пошел я с ними в Плевен. Пришел один поп поцеловать мне руку. Смотрю, — лицо у него как в огне горит. И когда хотел он от меня уходить, слышу, другой поп ему говорит: «Зачем поцеловал ты у владыки руку, неужто не видишь, что на тебя напала чума?». И воистину это было так, потому что тою же ночью он умер. Наутро пришли просить у меня попов погрести его. «Если не пошлешь, — сказали — попов, мы пойдем к аге и силой возьмем их погрести его! Они доселе всех чумных погребли, так почему не погребут и этого попа?». А мне что было делать? Послал их, и погребли его. А наутро пришли все ко мне, и не приметил я, как замешался меж них. Надумал я отслужить литургию и причаститься святых тайн, а там что бог даст! И ходил я потом по Плевену и по селам, святил воду повсюду[155], и бог меня сохранил. И так прошли два года, и что собрал я, едва выплатил тем владычную подать и проценты, и покрыл потраченное, но не смог сбросить с долга.

А в лето 1796-е напали гайдуки пазвандовы[156] и заняли все села и городки, и не мог я уже выйти никуда. Посылал я попов собирать владычную подать, но с трудом и половины не могли собрать. В этом же году поднялся румелийский вали Мустафа-паша[157] с 40 тысячами войска на Пазвандоглу. И держали Видин много времени в осаде, но не могли ему сделать ничего. И когда ушел восвояси Мустафа-паша, гайдуки пазвандовы вновь заняли всю мою епархию. В лето 1797-е собрались кырджалии[158] с пазвандовыми людьми и напали на Врацу. И держали ее в осаде восемь дней, и бились, и не могли войти внутрь[159]. А я два дня до того ночью побежал в Рахово[160], чтобы уйти в Валашскую землю[161]. Той ночью оторвался у вьючника конь наш, и потерял я двести грошей с чем-то. И доколе добрались мы Дуная, что страху натерпелись, один бог ведает. И пошел я в Арбанаси, пожил немного там, доколе уберутся кырджалии из епархии моей. И вновь вернулся под осень во Врацу. В лето 1798-е вновь двинулось многое множество царского войска на Пазвандоглу[162], потому что владел он землями до Рущука и Варны. Поднялся капудан-паша из Царьграда[163] с толиким войском и толикими пушками, и прехвальный Караосманоглу из Анатолии[164] и другие двадцать четыре паши и все аяны из Румелии. Сказывали, до трехсот тысяч войска собралось на Видин[165]. И держали его в осаде, и бились шесть месяцев, но не могли сделать ему ничего[166]. А я тогда куда только не убегал: в одном овечьем хлеве жил в январе месяце двадцать дней, пока минет первое войско. После того, как поочистилась помалу дорога, ночью, пошел я в Тетевен[167] лесом, и ветви едва не выкололи мне глаз. И там провел я два месяца. И как пошло первое войско на Видин, поднялся я из Тетевена и пошел во Врацу к воскресению Христову. И по пути едва не убили меня одни турки за чужую вину. Тогда Силяхтар Хюсейн-паша[168], идя к Видину, сжег Габрово[169], а Арбанаси разграбили кырджалии[170], что были с ним. И наш дом весь ограбили, и не осталось ни ложки, ни плошки. И мою одежду, и бумаги, что имел, все взяли, и весь дом раскопали[171]. А дети мои убежали в Котел, а оттуда ушли в Свиштов[172]. А я, так как не было мне возможно из-за войска ходить по епархии моей, пошел с тырновским протосингелом собирать подать с Тырновской епархии. А затем пошел я в Свиштов и нашел детей голыми: сидят на рогожке, а у меня не было денег купить им одежу. Скорбь большая!