Жизнеописание

В августе месяце пошел я в епархию мою. И все войско было у Видина, билось, чтобы взять его. И что страху набрался, ходя по селам и собирая подать. Возвращались и бежали турки делибаши[173] из войска, раздевали людей по селам, а субаши[174] их обирали. А я ходил по селам. И, наконец, когда Пазвандоглу на святого Димитрия разбил и рассеял царское войско[175], я был в селах. Разбрелись по селам турки, бегущие из Видина. А сколько страданий перенес я и страхов натерпелся, доколь добрался, наконец, до Врацы, какие горы, и холмы, и долы не обошел! И провел там день-другой, и пришла весть, что идет на Врацу Алевпаша[176] с пятнадцатью тысячами войска. Ночью пришли турки отводить дома под постой, и я, услышав это, встал той ночью в восемь часов[177], чтобы бежать из Врацы вон. Ночь — темная, пора — дождливая, а гора крутая, высокая, сколько раз падал я на пути, доколе дошел до Черепишского монастыря[178]. И, придя в монастырь, не нашли мы никого: монахи убежали, монастырь заперт, и не знаем, где они. Хорошо, что встретился на дороге один поп-сельчанин, который знал, что убегают они в одну пещеру[179], и привел нас к ним. И остался я там у них в той пещере двадцать четыре дня, простыл и разболелся. И четыре дня больной лежал там, потом согрелся и помалу выздоровел. И встал я, чтобы пойти в другой монастырь, что Софийской епархии[180]. Но там горы высокие, на коне нельзя ехать, а у меня ноги болели, и не мог я идти пешим. А всход и сход оттуда — два часа. И пока взошел и спустился я, воистину слезами оплакал жизнь мою. И там прожил 14 дней. И пришло мне письмо из Врацы, что убил капудан-паша Алев-пашу в Рахово[181], и войско его рассеялось. А во Врацу пришел другой, Юсуф-паша,[182] зимовать там. И пишут, что епископия пуста, и Юсуф-паша — добрый человек и чтобы пришел я в епископию. А снег был глубокий, зима лютая, десять часов пути оттуда едва за три дня прошли. И во Враце прожил я десяток дней спокойно. А после пришли во Врацу десять дружин албанцев. И как не было свободных домов для жилья, поселились душ пятнадцать в епископии жить там и чтоб я кормил их. А горница была всего одна, — была и другая, да разрушили ее турки. Пора — зимняя, стужа — большая, потому что сначала была не епископия, а подворье церковное для монахов, где им останавливаться. И покамест улучил я время сбежать от них, сколько лжи употребил. Да и в какой дом пойду, когда все они полны турок! Пошел я к татар-аге[183]. Я — в зеленой шапке[184], а он меня спрашивает — что ты за человек? Скажу — владыка, — не будет мне на руку, и сказал им: доктор я. И они спрашивали меня о лекарствах, и что мне было возможно, дал им ответ. После, так как был вечер, пошел я к одному христианину, и он принял меня в свою семью, потому что не было другого свободного дома нигде. А слуги мои стояли на дворе, и видел я, что они умирают от холода. Хотел я уйти из Врацы снова, но нашинские албанцы стерегут городские ворота и спрашивают всякого, кто выходит и кто входит. Что мне было делать? Послал я наперед конюха-вьючника с двумя турками тамошними, а я закутал голову свою шерстяным платком и взял в руку кнут, и велел идти вперед конюху, и будто татарин паши быстро вышел из ворот[185]. И не узнали, что я за человек. И пошел я опять в Черепишский монастырь. А в епископии те албанцы разворовали постели и посуду, а жито, и ячмень, и вино — все съели, и выпили, и продали. И в этом монастыре не мог я остаться, встал и пошел в другой, что подале от Врацы. Пришли мы вечером поздно в одно село. А оно все разбежалось, нет ни одного человека, нет хлеба, нет дров, а мороз лютый, ночь долгая, декабрьская, едва не померли от стужи. На утро встали рано. Дороги нет, снег глубокий, четыре часа пути до Карлюковского монастыря[186] едва за два дня одолели. Там пробыл я пять-шесть дней и праздновали рождество Христово[187]. И туда начали приходить турки из войска, потому что, вернувшись из Видина, по всем городкам вокруг были паши, а по селам ходили пашовы люди, больше чтобы кормиться и обирать села. И не было мне возможно жить и в том монастыре. И пошел я вновь в Тетевен и там пробыл 40 дней. И пришли некии люди в феврале месяце и сказали, что убрались делибаши капудана-паши[188], две тысячи которых зимовало в Плевене. И я обрадовался и пошел в Плевен, но не пришло мне на ум, что во Враце Юсуф-паша, а в Ломе[189] Гюрджи-паша[190], а в Волощине напротив Лома Силяхтар Хюсеин-паша, все наилютые грабители. И если подадутся на Плевен, куда мне бежать? Не бежал я, не потому что некое зло сделал, а потому что имя мое большое — владыка. А паши — грабители, коли схватят меня, и десятью кошелями не откупиться![191] А у меня при себе нет и ста грошей! Добрались мы до Плевена в мясопустную субботу[192], и жил я мирно до сырной пятницы[193]. Вечером поздно нагрянули делибаши Гюрджи-паши. Поразбивали двери, пришли и в наш конак[194] 12 делибашей с конями. А у нас нет ни хлеба, ни ячменя, ни половы, ни сена. И взмолились мы им, и дали денег, и пошли они в другой дом. И сказали, что наутро придет Гюрджи-паша с четырьмя тысячами. А мне куда бежать? Вон нельзя никуда выйти, а быть в христианском доме невозможно. И убежал я из дома и укрылся в одном турецком гареме[195]. Думал, что Гюрджи-паша останется день или два и после уйдет. Но не стало так, потому что он пробыл десять дней. И когда вышел он, в тот день пришел и Хюсеин-паша с шестью тысячами войска. И не оставили ни христианских, ни турецких домов пустыми. Поднялся крик и вопль турчанок, да кто их слушал! Пришли и в наш дом, но не было там места для коней, и не пришелся он им по вкусу. А пока они ходили и внутри и вокруг дома, я со страху побежал к старшей жене в гареме[196], а она по их обычаю отворачивала лицо свое от меня, чтобы я не глядел на нее[197]. И этот паша пробыл 15 дней. А я так просидел в том турецком гареме 26 дней. Был великий пост[198], а у турка не было ничего для еды. Лавки заперты, а у всякого христианина в доме были свои турки, и у кого было на уме подумать обо мне и принести мне какую-нибудь снедь? А тамошние люди не весьма научены иметь архиерея в почете. Пусть уж без снеди, но много дней и без хлеба оставался, потому что тот турок был бедняк и больше кукурузный хлеб ели[199]. Было немного квашеной капусты, а другого ничего. Но что страха было, чтобы не пошел кто и не выдал меня, потому что много денег хотели взять с меня. А как их у меня не было, думалось мне, что убьют меня. И когда ушли они (турки. — Н. Д.), вышел я из того гарема и пошел в дом моего эпитропа[200]. И не прошло и трех дней, и произошла в городе большая смута. И спросил я: «Что это?» И сказали мне: «Кырджалии подошли к окраине города и хотят войти в город во что бы то ни стало!». И гляжу, замужние турчанки и христианские жены, каждая неся с собою изряднейшие из вещей своих, плачут и бегут в турецкую укрепленную часть[201]. Тотчас же поднялись эпитроп и жена его, взяли немного вещей с собой и побежали из дома своего. А мне куда бежать? Советовали мне некоторые люди пойти в один постоялый двор[202], что огражден крепко каменной стеной; есть там и много турок, и не смогут взять его кырджалии. И я пошел в тот постоялый двор и прожил там 15 дней, пока не ушли кырджалии к Тырнову. Но вот подошел святой Лазарь[203]. В тот день вышел я из постоялого двора и пошел на подворье Божьего гроба[204] и мирно провел страстную седмицу[205]. А на самую пасху служил литургию[206], и радовались мы. А в девятом часу пошли мы на вечерню[207]. По обычаю, когда начали приветствие с «Христос воскресе!», услышали, как потрясся город и раздались общий вопль и крики. И все люди, что были в церкви, побежали вон. Остался я один в церкви, облаченный в архиерейские одежды. Слышу извне крики и плач, но не знаю, что это за гомон людской. И не смею выйти и выглянуть вон, потому что церковная ограда слабая, видно отовсюду. И в тот час излился свыше град с орех, но мало продолжался и прошел. Тогда пришел один священник в церковь и сказал мне, что пришли Пазвандоглу гайдуки около двух тысяч. И поразбивали ворота и двери, и в нашем подворье расположились, и все мои вещи растащили. А мне куда идти? Голова пошла кругом! Тогда были там сборщик налога с овец и коз кир Константин[208] со слугой[209] со стражниками и душ 60 овчаров с ним пришли на базар взять по обычаю овец как налог. И послал я того священника к нему, и пришли его люди, и взяли меня из церкви, и привели меня в его дом. И жил я там 19 дней. И там были из пазвандовых людей на постое, пьяные, и чинили зло. Того ради взял кир Константин двоих людей от аги, которого звали Гошаницали-Халил[210]. И жили они там с нами, вместе хлеб ели. Приходили извне и кырджалии. И я сидел меж них, валашская баранья шапка у меня на голове, — звали меня писец[211] Стоян. Не мог я ни прочитать что-либо, ни молитву сотворить. Однажды сказал мне Константин чорбаджий: «Мы, — сказал, — хотим идти в Тырново, но через Волощину[212], потому что не смеем из-за кырджалиев идти напрямик». И стал я думать, что мне делать. Остаться в Плевене среди кырджалиев одному — не след. Пойти во Врацу — не смею. Пойти с ними в Волощину? Что там буду делать? Хотелось мне пойти во Врацу, но не смею взять турка провожатого, чтобы не сказал обо мне кому-либо. И взял я одного человека христианина у Константина чорбаджия, и встали мы ночью, а ночь — короткая, майская. Четверо нас — через леса, через поля наугад идем, а не дорогой. Дошли мы до Искыра реки[213], а ту реку без ладьи не переплыть никак. Напротив село Коинлари. Кричим, — не слыхать от речного шума. Людей — ни души, а вечер настал, дождь пошел. Выстрелить из ружья не смеем — потому в селе быть, может гайдуки Пазвандоглу. Что нам делать? Потеряли голову мы. Наконец, увидели мы коровьего пастуха, и он узнал нас и пошел сказать в село. И приплыли люди в ладье, а ладья эта — смертное корыто — вместила трехчетырех человек, а коням надо переплыть безо всего на себе. А когда погнали мы коней переплыть реку, взял да убежал назад в лес один конь. Боже мой, что нам делать? Стемнело. Те кони переплыли на ту сторону, а этот убежал в лес. Тех ли стеречь, этого ли ловить? А эту смертную реку ночью, в темени, как нам переплыть? Все утонем. Но помог бог, и тот конь не ушел далече, вернулся и пошел к другим коням. И как переплыли мы ту реку, полегчало у нас на душе, потому что около Врацы не было такого страха от кырджалиев. И пришли мы, наконец, во Врацу. И тот год прожил я там до святого Димитрия, не смел выйти никак. И после святого Димитрия встал я и пошел в Плевен, и там были пазвандовы гайдуки. И жил там до святого Николая[214], и собрали попы подать. После увидел я, что начали те пазвандовы гайдуки во множестве собираться в Плевене, и убоялся я, чтоб не учинили мне какого зла. И ушел я из Плевена в лето 1799-е в месяце декабре и пошел я в Никополь[215], чтобы переехать Дунай и пойти опять в Волощину. Но как Дунай замерз с обеих сторон, нельзя было перейти его. Потому остался я в Никополе шесть дней. После услыхал я, что идет в Никополь Диавур-имам[216], и убоялся я, и много денег дал, и перевезли нас через Дунай, но с каким страхом! Проломился лед и провалился один из коней и утонул. А других коней связали и на доске по льду выволокли. И пока дошли до Зимнича[217]; едва не померли от стужи. А Валашская земля — голая, не видно ни дороги, ни жилья, шесть часов пути едва за три дня прошли.