Жуков. Танец победителя

С т а л и н: – Седьмого будет лучше, чем восьмого. Мы приветствуем и разрешаем судить их по всей строгости. Всё. До свидания.

Ж у к о в: – Будьте здоровы»[110].

Разговор весьма характерный. Во-первых, он свидетельствует о том, что, по всей вероятности, в штабах существовали мнения, которые радикально отличались от намерения Жукова решительно продолжать атаковать противника и ликвидировать Ельнинский плацдарм. Во-вторых, Жуков, видимо, уже более или менее отчётливо понимая и принимая свою миссию при Верховном Главнокомандующем, терпеливо и с глубоким знанием дела обучал его тому, что Верховный Главнокомандующий должен знать. В-третьих, Жуков мягко уходит от опасной идеи распыления сил. Но Сталин чувствует, что настаивать бессмысленно, что жуковское «нечем, нечем» – это та последняя позиция, которую тот будет защищать до конца.

В разговоре Сталин упомянул 211-ю стрелковую дивизию полковника И. Я. Фурсина. Во время боёв дивизия не выдержала ночной контратаки противника и побежала. Бег превратился в панику. Фланг соседней 149-й стрелковой дивизии оказался открытым. Немцы воспользовались этим, ударили во фланг 149-й стрелковой дивизии и смяли её полки. О прорыве на стыке дивизий 43-й армии Жукову доложили в тот момент, когда он по приказу Верховного собирался выехать в Москву. Он сразу же приказал соединить его с приёмной Сталина. Сохранилась стенограмма этого короткого разговора с секретарём Сталина Поскрёбышевым. Она датирована 1 сентября 1941 года.

«Ж у к о в: – Здравствуйте, товарищ Поскрёбышев. Только что сейчас получил неприятные сведения о Двести одиннадцатой дивизии, действовавшей на Рославль. Она, эта дивизия, поддавшись ночной панике, отскочила назад километров на три – шесть и создала этим отскоком невыгодное положение для другой стрелковой дивизии – для 149-й. Ввиду сложности обстановки я хотел бы ночью выехать на участок Двести одиннадцатой дивизии и там навести порядок и прибрать кого следует к рукам, поэтому я просил бы, если только можно, отложить мой приезд, если нельзя его отложить, я могу через пятнадцать минут выехать».

Как Жуков наводил порядок на участке 211-й стрелковой дивизии и как «прибирал кого следует к рукам», об этом точных сведений нет. Многие архивы закрыты. К примеру, документы дивизионного уровня рассекречены лишь отчасти: донесения, ведомости расхода боеприпасов, списки выбывших и награждённых, приказы. Но закрыт фонд политдонесений и вся документация о работе военных прокуроров дивизий. Я уже не говорю об армейских и фронтовых фондах. Чем выше уровень, тем увесистей замки на архивных дверях.

Однако известно, что полковник Фурсин был отстранён от командования. Жуков, решавший подобные задачи очень быстро и радикально, на 149-ю дивизию поставил подполковника М. С. Батракова, который командовал в соседней дивизии стрелковым полком. Получивший звание Героя Советского Союза за августовские бои и только что вернувшийся из госпиталя, подполковник Батраков[111] быстро собрал разбежавшиеся войска, и брешь в порядках Резервного фронта была заделана. Полковник Фурсин, по всей вероятности, был отдан под суд. Но наказание было нестрогим, потому что в 1943 году он уже командовал гвардейской дивизией. Можно предположить, что виновных всё же нашли и наказали. И вовсе не потому, что комфронта лично приказал. А прежде всего потому, что части дивизии дрогнули, что подставили под удар своих соседей. И – потому, что действовал приказ Ставки № 270. Приказ предельно жёсткий. Появился он уже когда Жуков был в Гжатске, в войсках, занимавших позиции по периметру Ельнинского выступа, но подпись Жукова под ним есть. Как члена Ставки, то есть «военно-политического руководства страны». Этим документом вводились беспрецедентные репрессивные меры, которые развязывали руки в первую очередь особым отделам, работникам НКВД в войсках.

10

Согласно приказу от 16 августа 1941 года № 270, командиры и политработники, сдавшиеся в плен, ставили себя вне закона и подлежали расстрелу на месте. «Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, – требовал приказ, – уничтожать их всеми средствами». Члены семей военнослужащих, осужденных к высшей мере за измену Родине, подлежали немедленному аресту и ссылке сроком на пять лет. Семьи красноармейцев, сдавшихся в плен, лишались государственного пособия и какой бы то ни было помощи. Таким образом, уже в первые месяцы военно-политическое руководство страны сформировало отношение к военнопленным своей армии, и это отношение, хотя и затухая за давностью лет, длилось ещё несколько десятилетий после войны. Текст приказа писал, по всей вероятности, сам Сталин, писал в приступе гнева, и потому перепутал должности и звания генералов, попавших в плен. Никто из членов Ставки, подписавших текст, не посмел поправить Верховного. Жукова в Москве не было. Уже тогда было ясно, что под действие некоторых пунктов приказа подпадали и правые, и виноватые. Но впопыхах разбираться было некогда.