Змеи. Гнев божий

Но в глазах Эвелины – ни тени страха. Еще бы, ведь большего дна, чем Божедомка, уже не придумаешь. Дальше ничего, пустота. Им обеим нечего терять, и именно поэтому сказанное похоже на правду, как бы сильно Каракатице это ни было противно.

Небольшими, но уверенными шагами Эвелина надвигается на свою надзирательницу, будто внезапно поменявшись с ней местами.

– Тебя ведь тошнит от этих стен. – Каждое слово – последняя капля в океане терпения. – Поначалу, возможно, тошнило и от запаха, но ко всему ведь со временем привыкаешь. Но одно я знаю точно: выход отсюда есть. У меня было много лет, чтобы отыскать единственное слабое звено в крепости, которую возвели не кто-нибудь, а сами верховные боги. И что-то мне подсказывает, что это не арена. Арена – это прикрытие для пустоголовых идиотов, которые привыкли переть напролом. Настоящая ахиллесова пята этого места – это его хранительница и хозяйка, которая на самом деле, как и все мы, не более чем узница.

Когда Эвелина заканчивает свою речь, в коридоре становится непривычно тихо. Сквозь пелену, конечно же, слышатся возбужденные голоса заключенных, но они все как будто в другом мире.

– Это все? – наконец спрашивает Каракатица.

Распухшие пальцы ритмично сжимаются и разжимаются, точно это не проявление эмоций, а хорошо отлаженный механизм. Мертвая половина лица по-прежнему не выражает никаких эмоций, но зато правая, кажется, живет своей жизнью.

Птичка кивает.

– Тогда запомни, маленькая прохвостка. – Каракатица, в отличие от Эвелины, наступает вперед решительными и широкими шагами, несмотря на распухшие ступни. В тот момент, когда между ними не остается даже воздуха, она тычет твердым ногтем Эвелине в лоб. – Не знаю, как, но уложи это в свою крохотную головку. Я в твои игры играть не собираюсь. У меня на таких, как ты, выработался иммунитет. Можешь угрожать мне, можешь пытаться мной манипулировать, но до тебя были тысячи других, и никому – слышишь, никому? – еще не удалось обвести дочь Морского Царя вокруг пальца. Мне плевать, за что ты сюда попала, но за свои грешки надо отвечать, не важно: человек ты или какая другая тварь.

Казалось бы, эти слова должны были, по меньшей мере, вселить в Эвелину сомнения, но она равнодушно вытирает тыльной стороной ладони попавшую на лицо слюну.

– Кое-кто убил мою сестру.

– Сестру? У таких, как ты, не бывает родственников, – отступает Каракатица с победной улыбкой на устах.

Она настолько уверена теперь в собственных силах, что засовывает руки в бездонные карманы рабочей формы. (Хотя эта одежда настолько слилась с ее собственным телом, что форму едва ли уже можно назвать рабочей.)

Эвелина откашливается, чтобы прочистить горло.

– Но и я прежде не была птицей. Во время моей последней земной жизни я стала свидетелем того, как одну из моих многочисленных сестриц раздирали на части сельские девицы. Из ревности и зависти. Потому что у той всегда были самые красивые наряды и дорогие украшения, которые я ей приносила от разных мужчин. Конечно, они об этом не знали. Думали, это моя сестра так умело крутит мужиками. И я видела это. Их было девять – она одна. Они раздели ее, чтобы насмехаться над ней и посмотреть, что она из себя представляет без звенящих побрякушек. Они распустили ей косу и тянули ее за волосы, пока у них в руках не остались светлые клочья.

В то время стояла зима. Самая холодная зима на моей памяти. И они оставили ее там, на белом скрипучем снегу. А когда они ушли и я склонилась над ее маленьким хрупким тельцем, она уже не дышала. Я легла рядом с сестрой, закрыла глаза и решила уйти вслед за ней.

Каракатица слушает, как завороженная. Рассказ Эвелины окрашивает яркими цветами ее собственные воспоминания о зависти и любви, которые могут возникнуть между родными сестрами. Если бы ее тело было на это способно, то глаза бы увлажнились, а дыхание превратилось в рой прерывистых белых облачков. Но внешне она давно окаменела, словно была памятником своим уродливым поступкам.

– В отличие от многих, я разгадала загадку Януса, и он наделил меня силой правды. Силой, способной проломить любые стены и подчинить любую душу. Он дал мне новых сестер, которые, как и я, имели не самое простое прошлое. Одно тысячелетие проходило за другим, и я постепенно привыкла к жизни в райском саду. Пока однажды моя сестра Феникс не убила другую нашу сестру, Сирин, чтобы заполучить ее обличье. И я…

«Вновь лишь смотрела», – заканчивает про себя Каракатица слова Гамаюн. Если кто-то здесь и способен понять Эвелину, так это она, дочь Морского Царя. Она помнит охватившее ее в ту ночь оцепенение, когда она должна была, но не смогла поднять руку на Чернаву, за что и поплатилась.

Такие непохожие, эти две женщины имеют внутри один стержень и одно общее сожаление на двоих: что не сделали то, что не могли, хотя вроде бы должны были. Они несут его с собой через время и жизнь, думая о том, что когда-нибудь им все-таки представится шанс все сделать по-другому.