Змеи. Гнев божий

Эвелина над шуткой не смеется, потому что когда дело касается сказок, тут никогда нельзя быть уверенным, где правда, а где вымысел. Она встает и садится на лавку рядом с безымянной женщиной, а после накрывает ее ладонь своей.

– По крайней мере, он узнал, что такое жизнь, – говорит Эвелина и понимает, что верит собственным словам.

– И то правда.

Маленькие морщинки в уголках глаз Соловкиной матери собираются в паутинки, а затем вновь расползаются по своим местам. Никто так не понимает друг друга, как две женщины, которые решаются поговорить по душам.

Год спустя

В глаза светит ослепляющий искусственный свет, и допрашиваемая щурится. Тело рефлекторно дергается; рука пытается прикрыть глаза, но Каракатица забыла, что руки прикованы к железному стулу алмазными цепями.

Напротив нее – субтильный высокий блондин. В их последнюю встречу его волосы были гораздо длиннее и такие сальные, что цвет определить было невозможно.

– Прости, всегда хотел так сделать, прямо как в фильмах, – извиняется братец Ветер за фокус с лампой. – Слушай, я сегодня добрый. Давай отмучаешься пять минут и обратно в камерку. – Он прокашливается, чтобы сделать тон более суровым, и продолжает: – Так вот, вопрос следующий. Ты пособничала птице Гамаюн при побеге из Божьего дома?

Каракатица смотрит на него, как на идиота.

– Ладно. Хорошо, – сдается Ветер спустя несколько неловких секунд молчания. – Попробуем по-другому. Ты знала, что Гамаюн собирается бежать?

Снова молчание.

Несмотря на прошедшее время, они все равно все еще надзиратель и заключенный, пускай и поменялись местами. Братец Ветер инстинктивно чувствует превосходство Морской Девы, и ему до нее как ангелу до чертового порога.

Ветер чуть наклоняется вперед и обдает Каракатицу теплым западным дыханием.

– Мы с тобой не враги, понимаешь? Даже наоборот, мы союзники. Вместе стоим на страже… страже…

Он никак не может подобрать слово, и Каракатица, не сдержавшись, широко ухмыляется.

– Добра? – ехидничает она, на что Ветер с серьезным лицом качает головой.

– Это в человеческих сказках добро всегда побеждает зло. В реальном мире не сумевшую убить родную сестрицу дочь Черномора ссылают коротать денечки с самыми опасными нелюдями этого мира, потому что испугались гнева вышедшего на пенсию титана. Вот уж настоящая справедливость, не правда ли?

– Откуда ты?.. – шипит Каракатица, вновь позабыв о том, что прикована к стулу, и попытавшись податься вперед.

Братец Ветер щелкает языком с видом воспитательницы, недовольной ребенком, отказавшимся есть фасолевый суп.

– Мы пострадали за одно и то же. – Ветер склоняется к допрашиваемой так низко, что их носы почти соприкасаются. – Только ты не смогла поднять руку на другого, а я промахнулся. Так если мы живем дольше, должны ли мы нести наказание всю свою жизнь? Это для людишек «пожизненное» ерунда. Двадцать-тридцать лет отмахать – в крайнем случае пятьдесят, – а там уже и госпожа Смерть придет, чтобы проводить в следующую жизнь. Кто бы мог подумать, – Ветер садится на место, откидывается на спинку деревянного стула и не удерживается от смешка, – двенадцать жизней! Кому вообще в голову пришло так их избаловать? Но нам, – пунцовые щеки молодого мужчины болезненно отсвечивают под единственной лампой, – нам что прикажешь делать?

Даже если Каракатица с ним согласна, виду она не подает. Обезображенное временем и войнами лицо всегда выглядит одинаково уродливо, независимо от испытываемых эмоций. Мертвая серая кожа поверх еще живой, чуть розоватой, делает старуху похожей на монстра Франкенштейна. Да только даже к уродствам со временем можно привыкнуть, и остается от Морской девы только прошлое да шрам, молнией пересекающий ее крепкое сердце.

– Что, так и будешь молчать? – устало продолжает братец Ветер.

Всего за несколько минут он перепробовал множество тактик и методик, но ни одна из них не действует на ту, кто старше любой тактики и методики.

Посейдон сдержал свое слово: Зефир обменял свободу на услугу. Двадцать четыре года на линии бессмертия кажутся ерундой, шуткой, но на самом деле даже у нелюдей время не идет равномерно, а ускоряется или замедляется в зависимости от них самих. Так и братец Ветер больше никогда не сможет беззаботно веселиться, как прежде, не сможет летать с другими братьями по свету, заглядывая к ничего не подозревающим людишкам. Двадцать четыре года фактически безделья в ожидании, пока Эвелина предпримет хоть какой-нибудь шаг, заставили Зефира наконец-то заняться делом. Посейдон и тут не отказал и даровал должность олимпийского дознавателя.

Только кто бы мог подумать, что первой, с кем ему придется столкнуться на новой работе, окажется Каракатица? Старая, сморщенная, с распухшими ногами и прокуренным голосом, с которой Ветер мечтал больше никогда не встречаться.