Значение Островского в нашей литературе

Какъ-же народъ является у Островскаго? Единственно живая сцена, это раскладка, кому сколько платить на общее дѣло. Но вѣдь это дѣло чисто внѣшнее, второстепенное, и живо написать такую народную сцену ей-Богу еще не великое дѣло. А гдѣ эта питающая думы Минина струя? Что она дѣлаетъ? Она машинально повторяетъ слова воззванiя Минина; нѣтъ въ ней того одушевленiя, которое показывало-бы, что это волнуется народъ, что онъ освящаетъ такъ сказать думу Минина, потому что эта дума его сокровенная дума, святая святыхъ его души. О слезахъ, о покаянныхъ слезахъ народа передъ совершенiемъ великаго дѣла только разсказывается! Наконецъ, ради канареичныхъ чувствiй Поспѣлова этотъ народъ отодвигается на заднiй планъ.

Но можетъ быть скажутъ, что Островскiй не нашолъ въ источникахъ дѣянiй этого народа. Плохо-же онъ смотрѣлъ. Да вотъ вамъ дѣло; оно и въ пятомъ актѣ Минина является, только въ ложномъ свѣтѣ. Мининъ беретъ весь народъ въ кабалу, требуетъ отъ него записи. Какъ-же это выставляется Островскимъ? Слабо съ обоихъ сторонъ, и со стороны Минина, и особенно со стороны народа. Мининъ Островскаго не вѣритъ народу, боится, что народъ отступится отъ дѣла своего освобожденiя и только. Конечно, Мининъ Островскаго въ пятомъ актѣ выигрываетъ со стороны полноты изображенiя, со стороны жизненности типа, выступаетъ на видъ то, что это купецъ, даже отчасти кулакъ, – но умѣстно-ли же здѣсь? Не умѣстнѣе-ли эти черты были раньше вмѣсто лирическаго восторга Минина, который выдержанъ только въ двухъ мѣстахъ (въ монологѣ 2-го акта и въ одномъ разсказѣ о явленiи Св. Сергiя)? Тутъ-то, въ этомъ пятомъ актѣ, особенно ясно, что Мининъ Островскаго не выборный, а распорядитель народа; что онъ на него смотритъ, какъ на средство, какъ на стадо. Недовѣрiе Минина, по нашему, въ данномъ случаѣ проистекало изъ сознанiя великости дѣла и это недовѣрiе къ народу имѣло источникомъ своимъ не одно убѣжденiе, что онъ лучше всѣхъ сдѣлаетъ требуемое, но и любовь къ народу, а этого-то послѣдняго въ 5-мъ актѣ и нѣтъ. Вѣдь это кулачество – высокая черта; она показываетъ сознанiе громадности дѣла. Но гораздо важнѣе то обстоятельство, что добровольнаго подчиненiя народа, его самопожертвованiя – нѣтъ; оно является какъ будто вынужденнымъ упорствомъ Минина, но, конечно, не таково оно на самомъ дѣлѣ. Это согласiе народа дать на себя запись – великое дѣло; оно показываетъ глубокое сознанiе важности дѣла; здѣсь, для исполненiя задуманнаго дѣла, народъ жертвуетъ всѣмъ; онъ добровольно вполнѣ подчиняется своимъ излюбленнымъ людямъ. А это у Островскаго все происходитъ за сценой; онъ искусно обошолъ изображенiе этой великой минуты, какъ и во все продолженiе хроники не менѣе искусно обходитъ изображенiе народа. Въ этомъ, по нашему, главная ошибка всей хроники; отъ этого Мининъ не является выборнымъ Земли Русской; исчезаетъ глубокiй смыслъ самаго событiя.

Конечно, въ "Борисѣ Годуновѣ" захватъ гораздо шире. Стоитъ припомнить только заключителныя слова этой великой эпопеи это глубокознаменательное: "народъ безмолвствуетъ", чтобы понять какое значенiе народный поэтъ придаетъ этому безмолвствующему народу. А главное то, что этотъ народъ составляетъ фонъ, основу всего эпоса; онъ, хотя и вездѣ осязательно, – главное дѣйствующее лицо въ ней. Скажутъ, что многiя мѣста у Островскаго колоритнѣе, напр. даже самый языкъ – Богъ знаетъ такъ-ли![2] Припомнимъ отца Пимена, разсказъ патрiарха о чудѣ у гроба царевича Димитрiя, наконецъ Юродиваго, который поглубже изображонъ, чѣмъ юродивый Островскаго. А польскiе паны, а Марина! И у каждаго свой языкъ; свой свойственный колоритъ. Притомъ колоритность не главное свойство. И Рафаэля упрекаютъ въ недостаткѣ колоритности, а тѣмъ не менѣе онъ величайшiй живописецъ-художникъ, а не колоритный Тицiанъ. Кстати: Если кого изъ поэтовъ можно сравнять съ Рафаэлемъ, то ужъ конечно Пушкина. Въ душѣ Пушкина носился высочайшiй идеалъ нравственной красоты. Конечно, независимо отъ главной ошибки Островскаго, въ его хроникѣ остается много прекрасныхъ подробностей, напр. сцены съ Марьей Борисовной.

И не только съ "Борисомъ Годуновымъ" нельзя поставить на равнѣ "Кузьму Минина", но даже съ 3-мъ и 4-мъ актомъ "Псковитянки" Мея. Эти два акта безъ сомнѣнiя можно разсматривать, какъ одно генiальное цѣлое, какъ трагедiю о "Послѣднемъ Вѣчѣ." Вотъ гдѣ народъ является живымъ лицомъ, со всѣми своими великими достоинствами и недостатками; то выростающiй въ грознаго мужа, то слабый, какъ ребенокъ. И что самое главное: народъ у Мея есть фонъ, основа, и на этой-то основѣ, какъ узоры ткани, встаютъ образы и смѣлаго Михайлы Тучи, его товарища Четверки и всей скопляющейся около нихъ вольницы, и стараго посадника Михайла Илларiоновича, съ его безнадежно-грустной рѣчью, и слабаго князя Токмакова. И всѣ эти выдающiяся изъ народа лица кровными, органическими нитями связаны съ нимъ; видно почему народъ излюбилъ ихъ и почему вольница излюбила Тучу.