Знание и окраины империи. Казахские посредники и российское управление в степи, 1731–1917

Хотя некоторые казахские авторы КСГ разделяли точку зрения Имшенецкого на материальные преимущества перехода к земледелию или, по крайней мере, добавления его к занятию скотоводством, они при этом упоминали и другие возможные преимущества. В частности, хлебопашество зарекомендовало себя как защитный механизм против неподобающего поведения русских поселенцев. С. Шорманов, чьи наблюдения за изменением демографического ландшафта степи мы уже рассматривали, пришел к выводу, который считал неизбежным: «О собратья! Нежели теперь лишиться наших доброкачественных мест и остаться с недостойными, не лучше ли с настоящего времени жить как городские люди живут на удобных местах. Подумаемте, пока есть время» (С. Ш. «О местностях стоянки киргизов») [Субханбердина 1994: 191]. Другой корреспондент-казах жаловался на бесконечную петлю долгов и споров, в которую попадали окружавшие его скотоводы: в конце долгой зимы нужда заставляла их за бесценок продавать свои земли русским, а потом они сами же вытаптывали эти земли на пути к летнему пастбищу. «Желательно было бы, – заключал он, – если эти киргизы, вместо того чтобы продавать земли русским, сами занялись хлебопашеством» [Там же]. Разные представления о культурной роли русских поселенцев могли с таким же успехом выражаться в аргументах в пользу оседлости и земледелия, аргументах, которые в любом случае предполагали некоторую степень имперской опеки. Общим основанием для всех были привязка к месту и стабильность, которые, как считалось, принесет вспашка земли и уход за посевами.

Когда ограничения на переселение крестьян были частично сняты и железная дорога стала привозить в степь и окружающие ее области все больше земледельцев из европейской части России, редакция КСГ начала рассматривать поселенцев как перспективных цивилизаторов и, по логике вещей, носителей аграрного преображения степи. В 1896 году на основе этих доводов было опубликовано поистине программное заявление, в котором данные о казахских земледельцах из соседней Тургайской губернии были истолкованы так, что львиная доля заслуг в переходе их к хлебопашеству была приписана новоприбывшим русским поселенцам, которым подражали казахи:

Для того, чтобы киргиз улучшил свою жизнь, нужно русское влияние и оно уже есть. Киргизы, живущие вблизи русских поселений, начинают жить «по-русски». В этом отношении большое значение имеют русские поселенцы между киргизами. Поселенцы и учили киргиз строить землянки вместо дерновых – из воздушного кирпича… Теперь нередкость встретить киргиза на русской мельнице помольцем с одним, или двумя мешками пшеницы. Один казак Буранной станицы устроил водянную мельницу среди киргизских поселений верстах в 200 от русских, и киргизы теперь имеют свою муку и пшено. Понятно, что киргизы говорят признательное спасибо этому казаку за то, что он избавил их от тяжелой работы на ступе[347].

Поселенцы привезли с собой превосходные орудия труда, их жизнь была богаче и стабильнее, чем у среднего кочевника, их присутствие открывало новые экономические возможности. Редакторы КСГ утверждали (и это неудивительно), что предприимчивым кочевникам достаточно было одного вида зажиточных поселенческих хозяйств, чтобы попытаться подражать им, и не без выгоды для себя[348]. Далеко не все казахи воспринимали земледельцев подобным образом, но те из них, кто считал поселенцев 1890 годов источником культурного подъема, увидели в них не просто воплощение русской науки в абстрактном смысле, а той науки, которая помогала совершенствовать плуги и сенокосилки и улучшать семена; это, как ожидалось, должно было принести степи и ее жителям экономические преобразования [Ремнев, Суворова 2008: 132–179].

Само существование и успехи поселенцев в степи, кроме того, служили наилучшим возможным доказательством того, что она была широко пригодна для земледелия. Хотя авторы КСГ временами и упоминали о том, что кочевое скотоводство – это рациональный способ приспособиться к жизни на засушливых равнинах, каждое достижение земледелия вновь доказывало, что сибирская степь вовсе не обрекает своих жителей на вечные скитания: