Звезды царской эстрады

Они были на крылечке, за крылечком, они ждали на улице. На клиросе пел прекрасный хор, все выглядело как в большой престольный праздник… В 1947 году я вернулся в СССР и обосновался в Казани. А шесть лет спустя судьба странным образом опять напомнила мне о Вертинском – в двух кварталах от меня поселился Жорж (Георгий Яковлевич) Ротт, считавшийся в эмиграции лучшим аккомпаниатором русского шансонье. Он, конечно, съездил к Александру Николаевичу в Москву, надеясь вновь выступать с ним, но Вертинский уже познакомился с Михаилом Брохесом. Собираясь вместе, Ротт и я вспоминали о Вертинском и пели его песни, особенно любили: “Ты не плачь, не плачь, моя красавица”. Сам Жорж при этом не плакать не мог…»[39]

А в другом центре русской диаспоры – Харбине в 30-е годы репертуар Вертинского (и авторские песни в стиле «ариеток Пьеро») с большим успехом исполнял А. Кармелинский, а потом и Леонид Андреев под псевдонимом Моложатов.

В 30-х Александр Кармелинский (1894–1938) и Леонид Андреев-Моложатов решили принять советское гражданство и уехать в СССР – продолжать карьеру. Кармелинский был репрессирован (не так давно в Книге памяти общества «Мемориал» по Нижегородской области была напечатана краткая информация о нем), Андрееву-Моложатову репрессий удалось избежать. Однако достичь такой популярности, которая была у Вертинского, ему, конечно же, не удалось.

На Западе Вертинского много издавали на пластинках: попадая контрабандой в СССР, они создавали ему будущую аудиторию.

А. Н. Вертинский. На лацкане значок лауреата Сталинской премии. 1950-е

По возвращении из эмиграции певец за четырнадцать прожитых в СССР лет даст тысячи концертов, снимется в нескольких кинофильмах, но не получит никакого актерского звания и не увидит ни одной рецензии о своих концертах в советской прессе.

За свои же киноработы Александр Николаевич удостоился Сталинской премии.

Не она ли вдохновила его на создание стихотворения «Он», посвященного генералиссимусу?

Старые московские коллекционеры утверждают, что сохранилось авторское исполнение этой песни. Во всяком случае в концертах эта вещь звучала.

По крайней мере в одном.

Александр Жовтис в «Непридуманных анекдотах» пишет:

«Вскоре после возвращения из эмиграции в Москву А. Н. Вертинский дал концерт в Доме литераторов. Он пел свои классические вещи…

– А сейчас, – сказал певец, – я спою вам “Песню о Сталине”. Слова и музыка мои:

Чуть седой, как серебряный тополь,Он стоит, принимая парад.Сколько стоил ему Севастополь!..Сколько стоил ему Сталинград!..И в седые, холодные ночи,Когда фронт заметала пурга,Его ясные, яркие очиДо конца разглядели врага.В эти черные тяжкие годыВся надежда была на него.Из какой сверхмогучей породыСоздавала природа его?Побеждая в военной науке,Вражьей кровью окрасив снега,Он в народа могучие рукиОбнаглевшего принял врага…Тот же взгляд, те же речи простые,Так же мудры и просты слова.Над истерзанной картой РоссииПоседела его голова.

Трудно представить себе это, но руководивший в ту пору Союзом писателей А. А. Фадеев испугался “нелитированных”, то есть явно не проходивших через цензуру, строк и попросил у артиста текст. Через несколько дней во время очередного инструктажа у Сталина он доложил вождю народов:

– Вертинский в концерте спел “Песню о Сталине”. Вот эту…

Вождь внимательно прочитал стихи, минуту подумал и сказал:

– Это сочинил честный человек. Но исполнять не надо!..

Об этом разговоре Фадеев рассказал писателю В. М. Крепсу, со слов которого я знаю об этом вечере и руководящем указании вождя».

Специально для этого издания воспоминаниями о концерте А. Н. Вертинского поделился коллекционер из Москвы Н. Н. Маркович.

«Концерт состоялся в 1956 году в Москве, в ЦДРИ.

Столько лет прошло, а помню всё, как будто это было вчера.

В зале было очень мало молодежи. Большинство зрителей состояло из женщин, которые, очевидно, помнили Вертинского еще с дореволюционных времен. На эстраду вышел человек с усталым лицом во фраке. За роялем был аккомпаниатор Михаил Брохес, который, кстати, так пел под Вертинского, что иногда трудно и отличить.

Каждая песня Александра Николаевича воспринималась залом с упоением.