А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Есть в нем, между прочим, одна подробность, которая казалась мне очень характерной для тогдашнего Чехова. В рассказе фигурирует Дениска, молодой крестьянский парень. Выступает он в роли кучера. Бричка с путниками останавливается в степи на привал в знойный, удушливый полдень. Горячие лучи жгут головы, откуда-то несется песня, «тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач и едва уловимая слухом... Точно над степью носился неви­димый дух и пел», или сама она, «выжженная, полу­мертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну... вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя»... В это время Дениска просыпается первым из отдыхающих путников. Он подхо­дит к ручью, пьет, аппетитно умывается, плескаясь и фыр­кая. Несмотря на зной, на тоскливый пейзаж, на еще более тоскливую песню, неизвестно откуда несущуюся и говоря­щую о неизвестной вине, Дениска переполнен ощущением бодрости и силы.

А ну, кто скорее доскачет до осоки! — говорит он Егорушке, главному герою рассказа, и не только одержива­ет победу над усталым от зноя Егорушкой, но, не доволь­ствуясь этим, предлагает тотчас же скакать обратно.

Я как-то шутя сказал Чехову, что он сам похож на своего Дениску. И действительно, в самый разгар восьмиде­сятых годов, когда общественная жизнь так похожа была на эту степь с ее безмолвной истомой и тоскливой песнью, он явился беззаботный, веселый, с избытком бодрости и силы. То и дело у него неизвестно откуда являлись раз­ные проекты, и притом как-то сразу, в готовом виде, с мелкими деталями... Однажды он стал развивать передо мною план журнала, в котором будут участвовать беллетри­сты, числом двадцать пять, «и все начинающие, вообще молодые». В другой раз, устремив на меня свои прекрасные глаза с выражением внезапно созревающей мысли, он сказал:

Слушайте, Короленко... Я приеду к вам в Нижний.

Буду очень рад. Смотрите же — не обманите.

Непременно приеду... Будем вместе работать. Напи­шем драму. В четырех действиях. В две недели.

Я засмеялся. Это был опять Дениска.

Нет, Антон Павлович. Мне за вами не ускакать. Драму вы пишите один, а в Нижний все-таки приезжайте.

IV

Он сдержал слово, приехал в Нижний и очаровал всех, кто его в это время видел ¹³. А в следующий свой приезд в Москву я застал его уже за писанием драмы ¹⁴. Он вышел из своего рабочего кабинета, но удержал меня за руку, когда я, не желая мешать, собрался уходить.

Я действительно пишу и непременно напишу дра­му , — сказал о н , — «Иван Иванович Иванов»... Понимаете? Ивановых тысячи... обыкновеннейший человек, совсем не герой... И это именно очень трудно... Бывает ли у вас так: во время работы, между двумя эпизодами, которые видишь ясно в воображении, — вдруг пустота...

Через которую, — сказал я, — приходится строить мостки уже не воображением, а логикой?..

Вот, вот...

Да, бывает, но я тогда бросаю работу и жду.

Да, а вот в драме без этих мостков не обойдешься...

Он казался несколько рассеянным, недовольным и как

будто утомленным. Действительно, первая драма далась Чехову трудно и повлекла за собою первые же серьезные чисто литературные волнения и огорчения. Не говоря о заботах сценической постановки, о терзаниях автора, видящего, как далеко слово от образа, а театральное испол­нение от слова, — в этой драме впервые сказался перелом в настроении Чехова. Я помню, как много писали и говори­ли о некоторых беспечных выражениях Иванова, например о фразе: «Друг мой, послушайте моего совета: не женитесь ни на еврейках, ни на психопатках, ни на курсистках». Правда, это говорит Иванов, но русская жизнь так болез­ненно чутка к некоторым наболевшим вопросам, что публи­ка не хотела отделить автора от героя; да, сказать правду, в «Иванове» не было той непосредственности и беззаботной объективности, какая сквозила в прежних произведениях Чехова. Драма русской жизни захватывала в свой широкий водоворот вышедшего на ее арену писателя: в его произве­дении чувствовалось невольно веяние какой-то тенденции, чувствовалось, что автор на что-то нападает и что-то защи­щает, и спор шел о том, что именно он защищает и на что нападает. Вообще эта первая драма, которую Чехов переде­лывал несколько раз ¹⁵, может дать ценный материал для вдумчивого биографа, который пожелает проследить исто­рию душевного перелома, приведшего Чехова от «Нового времени», в котором он охотно писал вначале и куда не давал ни строчки в последние годы, — в «Русские ведомо­сти», в «Жизнь» и в «Русскую мысль»... Беззаботная непосредственность роковым образом кончалась, начина­лась тоже роковым образом рефлексия и тяжелое сознание ответственности таланта [22].