А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Чехов считал себя очень практическим человеком (и в известной степени, может быть, это и было верно), и так как я в это время устраивал квартиру, то он принимал в этом живейшее участие. Пришел в ужас, увидев на дверях мою визитную карточку.

— Это же невозможно, серьезные доктора должны иметь серьезную дощечку; и нельзя медную. Нужно в Москве заказать черную чугунную с литыми буквами.

И действительно, через брата, кажется, выписал такую для меня из Москвы. Уверял меня, что без него я и занаве­сок настоящих никак не смогу купить. Настаивал, что надо мне непременно записаться в члены Общества взаимного кредита и расплачиваться чеками, и когда я, смеясь, гово­рил ему, что запишусь, когда разбогатею, а пока нечего ту­да вносить, то он серьезно ответил, что это наша русская некультурность, что на Западе никто денег при себе не держит.

В начале 1899 года он вел переговоры с Марксом, очень волновался, когда они затягивались, в то время был искрен­не убежден, что совершает очень выгодную для себя сделку. Так как по договору Маркс обязывался через каж­дые 5 лет повышать на 200 руб. плату за печатный лист, то Чехов все высчитывал и жалел бедного Маркса: «Что же с ним будет, если вдруг до восьмидесяти пяти лет про­живу?»

Для Чехова составляло величайшее удовольствие помо­гать другим, и он постоянно для кого-нибудь что-нибудь устраивал. Он рекомендовал учителей в гимназии, хлопо­тал перед архиереем о месте для священника и, уже тяжко больной, искал через друзей протекции для московского дьякона, которому нужно было сына-студента перевести из Юрьева в Москву ⁴ Подыскивал для знакомых и прияте­лей-москвичей комнаты и квартиры, выписывал для них каталоги растений, помогал начинающим писателям завя­зать отношения с редакциями, хлопотал о постановке чужих пьес, вечно устраивал каких-нибудь больных учи­тельниц или земских служащих. И уезжая в Москву, он каждый раз спрашивал, не надо ли чего привезти, при­слать, особенно из Москвы, где, по его мнению, только и можно было достать все настоящее и хорошее и откуда он сам выписывал для себя и писчую бумагу, и конверты, и колбасу, и резиновые калоши, и многое другое, что можно было получить в любом магазине на набережной и получе­ния чего из Москвы он иногда дожидался неделями. Но переубедить его в этом было невозможно. Когда нас не­сколько человек задумало создать санаторию для нуждаю­щихся, то Чехов, к которому мы обратились за содействи­ем, очень горячо отозвался, объявил у себя прием по­жертвований и много времени терял на жертвователей, в большом числе пользовавшихся случаем за небольшой взнос получить чеховский автограф в виде квитанции. Расчетливо тративший на себя, он много раздавал, тайно помогал отдельным учащимся.

Когда Чехов приступил к постройке дачи, он очень подробно и внимательно разрабатывал с архитектором и приехавшей сестрой, Марией Павловной, план дома. Предполагалось три жильца — он сам, мать и в летнее время сестра, служившая тогда преподавательницей в од­ной из московских женских гимназий. Требовалось, чтобы комнаты были по возможности изолированы. Оттого дом и имел несколько странное расположение: прямо от входа кабинет Антона Павловича, столько раз описанный, и отде­ленная от него незастекленной с резьбой дверью неболь­шая, очень светлая спальня. В другом конце коридора дверь в комнату матери, и в башенке наверху — комната Марии Павловны. Внизу столовая и комната для гостей. Чехов перебрался на свой участок задолго до того, как был готов дом, и жил в комнате при будущей кухне, помещав­шейся в отдельном небольшом флигеле. Он очень много занимался будущим садом. У него было большое стремле­ние к своему углу, к покупке всяких участков, дач и т. д. Вскоре после ауткинской дачи он приобрел участок в Кучук-Кое, около Кикинеиза, верстах в 25 от Ялты, со­вершенно ему не нужный и никчемный, к которому вел очень крутой спуск от шоссе с еще более крутым спуском от него к морскому берегу.