А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Раз поздно ночью раздается телефонный звонок. Голос Чехова. Я встревожился.

Что случилось?

Плохо, батенька, опять касторку только что при­шлось принять.

А что?

Да ведь NN же опять весь день просидел.

Дело касалось молодого писателя, жившего вне Ялты, но часто навещавшего Антона Павловича ⁷. Этого же пи­сателя я застал, заехав как-то случайно днем. Он оживлен­но что-то рассказывал, а Чехов сидел за письменным сто­лом мрачнее тучи, с закрытыми глазами, без пенсне.

Антон Павлович, а можно спросить, длинную вы теперь вещь пишете?

Листа два.

Вот и мой рассказ тоже, должно быть, листа в два с половиной будет.

Одев пенсне, Чехов вдруг обращается ко мне:

А знаете, доктор, здешняя касторка куда хуже келлеровской, сравнить нельзя.

Когда через несколько минут позвали к обеду, он любезно предложил посетителю спуститься вниз, пообедать с матерью и передать, что он сейчас есть не хочет, а, может быть, будет позже. Когда гость ушел, он забегал но кабине­ту и полушутя, полусерьезно сказал:

Вот вам и усиленное питание... И пообедать не имею возможности.

Кто к нему только не ходил, и по каким только делам! Фельдшер, долгое время присылавший ему для прочтения плоды своей безграмотной музы ⁸, приезжает специально в Ялту, чтобы посоветоваться, так как Чехов «тоже нашего медицинского персонала». Знакомая владелица вновь от­крывающегося курорта ⁹ является с просьбой написать для газет объявление такое, «чтобы действительно было заме­чательно». И когда смущенный Антон Павлович клянется, что он никогда этим не занимался, она смеется и говорит: «Тоже, ей-богу, вы скажете, самый замечательный писатель и вдруг не можете! Кто же этому поверит?» Приходил учитель гурзуфской школы, молчаливый человек, проси­живавший часами, покусывая свою бородку. Приходили посоветоваться, как устроиться получше, как устроить своих больных, приходили по выдуманным предлогам, так как в программу пребывания на южном берегу, кроме посещений Учан-Су, Ай-Петри, массандровских подвалов и прочих достопримечательностей, входил и визит к попу­лярному писателю. И мешали ему работать, мешали ду­мать, мешали быть одному. А отказать, защитить себя он не был в состоянии, не умел, и если не всегда был с такими посетителями слишком приветлив, то всегда внешне любе­зен и корректен.

В первое время меня иногда неприятно поражало, когда я слышал, как он в разговорах, особенно с писателями, высказывал об их произведениях суждения или проявлял к ним отношение, не соответствовавшее тем мнениям, которые приходилось от него слышать в их отсутствие. Это же можно сказать и про многие места в его письмах. Но, присмотревшись внимательнее, я понял, что это не фальшь, а результат опять-таки его необычайной деликатности и бо­язни кого-нибудь задеть, обидеть. И в конце концов и в раз­говорах и в письмах он в мягкой, крайне осторожной форме высказывал все-таки свое настоящее мнение. Может быть, только не всегда все до конца.

Очень много писалось о равнодушии Чехова к обще­ственным вопросам, о его «холодной крови» ¹⁰. По натуре своей он не был борцом и сам это неоднократно повторял. Судя по его рассказам, когда он вступал в жизнь, он мало интересовался общественными вопросами, но уже на стар­ших курсах его симпатии и общественные интересы, под влиянием в значительной степени, я думаю, земско-меди- цинской среды, получают совершенно определенный уклон. Его часто упрекали за дружбу с Сувориным. Но Чехов всю жизнь помнил, что Суворин, Григорович, Плещеев и Полонский первые обратили на него внимание, когда он еще был Антошей Чехонте, и первые помогли ему выбрать­ся из «Осколков» и «Будильника», и он сохранил к Суво­рину благодарность навсегда ¹¹. Он не раз, и всегда с боль­шим волнением, рассказывал, как в начале его писатель­ской карьеры встретила его серьезная критика, как Скабичевский писал, что ему «суждено умереть пьянымпод забором» ¹². И, однако, при всем этом он, который когда-то утверждал, что б₁₃удет печататься там, «куда зане­сут ветер и его свобода» ¹³, уже с начала 90-х годов пере­стал печататься в «Новом времени», а после процессов Золя и Дрейфуса он, возмущенный отвратительным пове­дением «Нового времени», навсегда и резко порвал с ре­дакцией и не мог хладнокровно говорить о ней. Но лично с Сувориным он сохранил, хотя и несколько охладевшие, отношения до конца. Объясняется это в значительной степени тем, что в своей интимной переписке с Чеховым Суворин бывал очень часто не Сувориным «Нового време­ни». И о студенческих беспорядках, и даже о процессе Дрейфуса, и о многом другом он в своих письмах писал так, что, когда Чехов передавал их содержание или изредка читал отрывки из его писем, не верилось, что автором их был Суворин. Вообще обнародование писем Суворина к Че­хову представило бы громадный общественный интерес; к сожалению, этого никогда не случится, потому что Суворин очень ловко сумел получить их обратно вско­ре после смерти Антона Павловича и, конечно, уничто­жил ¹⁴