А. П. Чехов в воспоминаниях современников

15-го сентября 1901 года я снова видел Чехова в Сева­стополе. Он ехал в Москву и остановился у своего знакомо­го, г. Ш[апошникова]. Как и всегда, перед поездкой в Москву он был очень весел. Говорили о новой газете. Антон Павлович, между прочим, сказал:

Издавать хорошую газету в провинции может только тот, у кого есть столько денег, сколько требуется, чтобы поставить перед своим домом электрический дуговой фо­нарь... Иначе говоря, есть деньги, можно издавать газету, а нет — и говорить не о ч е м , — это будет уже не газета, а вырезки...

Когда заговорили о таланте Мопассана, Чехов сказал:

Таланту подражать нельзя, потому что каждый настоящий талант есть нечто совершенно своеобразное. Золота искусственным путем не сделаешь. Поэтому никто и никогда не мог подражать Мопассану. Как бы об этом ни говорили, будет то, да не то...

Как же все-таки формулировать талант? — спро­сил я.

А никак. Талант есть талант и больше ничего. <... >

Мы снова вышли на платформу.

Как я завидую тому, что вы едете в Москву! — вырвалось у меня.

Да, вам непременно нужно побывать в Москве, и не только побывать, а пожить, — сказал Чехов.

Мария Павловна когда уезжала, то шутила, что Москва, вероятно, представляется мне так же, как и Фера- понту в «Трех сестрах». Помните: «Подрядчик сказывал, будто поперек всей Москвы канат протянут... »

Чехов засмеялся.

Да, да. Вам непременно нужно пожить там. <... >

Как-то в ноябре 1901 года Чехов был в отличном

расположении духа. Говорилось хорошо, мешал только постоянно звонивший телефон. Я вспоминал темы его прошлых рассказов, иногда цитируя их, и между прочим спросил:

Скажите, пожалуйста, когда вам приходится описы­вать чьи-либо сновидения, чем вы руководствуетесь, свои­ми ли собственными снами или вероятностью того, что

такому-то субъекту может присниться такой именно сон.

Никогда и ни в одном рассказе я не описывал снов...

Позвольте. А в «Учителе словесности», а в «Попры­гунье», а в «Гусеве»?..

Да, да, да. Я уж и забыл. Вы знаете, что я, например, не помню содержания своего рассказа «Огни» ¹²

Как вы думаете, любой автор-беллетрист в своих суждениях о беллетристике же — публика или компетент­ное лицо?

Когда он говорит о своих вещах, то не публика, а когда о чужих, то публика... <...>

На следующий день, не помню по какому поводу, мы заговорили о современных женщинах-писательницах.

Нет у ж , — сказал Чехов, — лучше я прочту что- нибудь из физики или по электротехнике, чем женское писание. Вот госпожи такая-то и такая-то пишут, пишут, а когда умрут, ничего от них не останется.

За все мое знакомство я только раз слышал, как он хорошо отозвался о рассказе «Сережка», напечатанном в декабрьской книжке «Журнала для всех» за 1901 год, хотя автором его была женщина ¹³.

Вы знаете, — сказал потом Антон Павлович, — как женщины относились к Лермонтову, пока он был жив? Считали его шелопаем и хлыщом... <...>

Мы помолчали. Потом у меня вырвался вопрос:

Скажите, отчего вас считают олимпийцем или нелю­димом, между тем как с вами так легко и так просто говорится?

Олимпийцем я никогда не был. А нелюдимом меня считают потому, что я никуда не показываюсь. Показывать­ся же мне мешает болезнь...

Прошел почти год. Я опять сидел в знакомом кабинете. За это время Антон Павлович очень похудел, но дух писате­ля был бодр. Он только что получил известие о том, что завтра приезжает В. Г. Короленко ¹⁴ Предстоящая встреча его радовала и волновала. Сам он через два дня должен был ехать в любимую Москву. В этот день Чехов был вообще оживленнее обыкновенного. Его лицо приняло мрачный оттенок только, когда он заговорил о приезде одного одес­ского фельетониста ¹⁵, с напоминанием относительно со­трудничества в газете.

Я чувствовал себя ужасно плохо в этот день... — рассказывал А. П. — У меня сил мало, и желудок совсем не варит. Настойчивость этого господина меня измучила и рассердила. Я принял его чрезвычайно сухо...

В последней фразе прозвучало как будто сожаление. Чехов органически не любил доставлять кому бы то ни было неприятные минуты.

Но ваше сотрудничество было бы для газеты просто кладом. Кроме того, нельзя сердиться на человека за то, что он плохой психолог...

Дело не в психологии. Там ведь не мальчики сидят и знают, что по заказу я писать не могу. Ну, да теперь уже с ними кончено...

В нем был оскорблен прежде всего художник, от которого требовали произведения не с целями прочесть и подумать над ним, а с единственной целью увеличить тираж газеты. В этот тяжкий месяц нервы Чехова и без того были окончательно издерганы. Быстро делала свое дело и чахотка.

В январе 1903 года Чехов сидел на диване, перебирая и сортируя письма за минувший год.

Идет дождь? — спросил он, здороваясь со мною.

Нет, теперь перестал.

Антон Павлович подошел к окну, постоял и, огля­нувшись, произнес:

Вот в такую бы погоду застрелиться...

Я постарался перевести разговор на другое и рассказал ему новый малороссийский анекдот, после которого он долго хохотал. Мне было приятно, что я развеселил Антона Павловича, и в то же время страшно тех хрипов, которые слышались иногда в его смехе.