А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Первое представление «Чайки» было торжеством в те­атре, и первое представление последней его пьесы тоже было торжеством. Но как непохожи были эти два торже­ства! Было беспокойно, в воздухе висело что-то зловещее. Не знаю, может быть, теперь эти события окрасились так благодаря всем последующим, но что не было ноты чистой радости в этот вечер 17 января — это верно. Антон Павло­вич очень внимательно, очень серьезно слушал все при­ветствия, но временами он вскидывал голову своим ха­рактерным движением, и казалось, что на все происходя­щее он смотрит с высоты птичьего полета, что он здесь ни при чем, и лицо освещалось его мягкой, лучистой улыбкой, и появлялись характерные морщины около рта, — это он, вероятно, услышал что-нибудь смешное, что он потом будет вспоминать и над чем неизменно будет смеяться своим детским смехом.

Вообще Антон Павлович необычайно любил все смеш­ное, все, в чем чувствовался юмор, любил слушать рассказы смешные и, сидя в уголке, подперев рукой голову, пощипы­вая бородку, заливался таким заразительным смехом, что я часто, бывало, переставала слушать рассказчика, воспри­нимая рассказ через Антона Павловича. Он очень любил фокусников, клоунов. Помню, мы с ним как-то в Ялте долго стояли и не могли оторваться от всевозможных фокусов, которые проделывали дрессированные блохи. Любил Антон Павлович выдумывать — легко, изящно и очень смешно, это вообще характерная черта чеховской семьи. Так, в нача­ле нашего знакомства большую роль у нас играла «Надень­ка», якобы жена или невеста Антона Павловича, и эта «Наденька» фигурировала везде и всюду, ничто в наших отношениях не обходилось без «Наденьки», — она нашла себе место и в письмах ²⁸.

Даже за несколько часов до своей смерти он заставил меня смеяться, выдумывая один рассказ. Это было в Ба- денвейлере. После трех тревожных, тяжелых дней ему стало легче к вечеру. Он послал меня пробежаться по пар­ку, так как я не отлучалась от него эти дни, и когда я при­шла, он все беспокоился, почему я не иду ужинать, на что я ответила, что гонг еще не прозвонил. Гонг, как оказалось после, мы просто прослушали, а Антон Павлович начал придумывать рассказ, описывая необычайно модный ку­рорт, где много сытых, жирных банкиров, здоровых, любя­щих хорошо поесть, краснощеких англичан и американцев, и вот все они, кто с экскурсии, кто с катанья, с пешеходной прогулки — одним словом, отовсюду собираются с мечтой хорошо и сытно поесть после физической усталости дня. И тут вдруг оказывается, что повар сбежал и ужина ника­кого нет, — и вот как этот удар по желудку отразился на всех этих избалованных людях. Я сидела, прикорнувши на диване после тревоги последних дней, и от души смеялась. И в голову не могло прийти, что через несколько часов я буду стоять перед телом Чехова!

В последний год жизни у Антона Павловича была мысль написать пьесу. Она была еще неясна, но он говорил мне, что герой пьесы — ученый, любит женщину, которая или не любит его, или изменяет ему, и вот этот ученый уезжает на Дальний Север. Третий акт ему представлялся именно так: стоит пароход, затертый льдами, северное сияние, ученый одиноко стоит на палубе, тишина, покой и величие ночи, и вот на фоне северного сияния он видит: проносится тень любимой женщины ²⁹.

Антон Павлович тихо, покойно отошел в другой мир. В начале ночи он проснулся и первый раз в жизни сам попросил послать за доктором. Ощущение чего-то огромно­го, надвигающегося придавало всему, что я делала, необы­чайный покой и точность, как будто кто-то уверенно вел меня. Помню только жуткую минуту потерянности: ощу­щение близости массы людей в большом спящем отеле и вместе с тем чувство полной моей одинокости и беспо­мощности. Я вспомнила, что в этом же отеле жили знако­мые русские студенты — два брата, и вот одного я попроси­ла сбегать за доктором, сама пошла колоть лед, чтобы положить на сердце умирающему. Я слышу, как сейчас среди давящей тишины июльской мучительно душной ночи звук удаляющихся шагов по скрипучему песку...

Пришел доктор ³⁰, велел дать шампанского. Антон Павлович сел и как-то значительно, громко сказал доктору по-немецки (он очень мало знал по-немецки): «Ich sterbe...»

Потом взял бокал, повернул ко мне лицо, улыбнулся своей удивительной улыбкой, сказал: «Давно я не пил шампанского...», покойно выпил все до дна, тихо лег на левый бок и вскоре умолкнул навсегда... И страшную ти­шину ночи нарушала только как вихрь ворвавшаяся огром­ных размеров черная ночная бабочка, которая мучительно билась о горящие электрические лампочки и металась по комнате.

Ушел доктор, среди тишины и духоты ночи со страш­ным шумом выскочила пробка из недопитой бутылки шампанского... Начало светать, и вместе с пробуждающей­ся природой раздалось, как первая панихида, нежное, прекрасное пение птиц, и донеслись звуки органа из ближ­ней церкви. Не было звука людского голоса, не было суеты обыденной жизни, были красота, покой и величие смерти...