А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Ты, Прасковья Никифоровна... Почему блин? Поче­му Антон Павлович блин? — недоумевал Николай Алек­сандрович.

Все опять заняли свои места.

Вот я говорю, — возобновляя прерванный разговор, заговорил Николай Александрович, обращаясь ко мне, — я ему говорю, — кивнул он на Чехова, — что жалко, что он со мной не посоветовался, когда писал свой последний рассказ. Что ж. Я не говорю. Он написал хорошо, но я бы написал иначе. И было бы еще лучше. Помните у меня — видны из подвального этажа только идущие ноги: прошмы- гали старые калоши... просеменили дамские туфельки, пробежали рваные детские башмаки. Ново. Интересно. Надо уметь сделать рассказ. Я бы сделал иначе.

Антон Павлович улыбнулся.

Ваш подвальный этаж вам чрезвычайно удался, — заметил кто-то из гостей.

И сейчас же образовался целый хор хвалителей. Вспо­минали другие рассказы, смеялись, удивлялись юмору. А мне вспомнились слова Нади: «Ты знаешь? Он совсем не думает, что пишет смешное. Он думает, что пишет очень серьезно. Ведь он списывает с натуры, со своих и жениных родственников. Даже с себя. Выходит очень смешно, а ему кажется, что это серьезно. Он сам не замечает смешного, почему он пишет, а не торгует в лавке? Странный талант!»

Скоро позвали ужинать. Было всего очень много: и закусок, и еды, и водки, и вин, но больше всего было шума. Только один хозяин сидел серьезный и как бы по­давленный своими заслугами и как литератор, и как думский деятель, и как гостеприимный домовладелец. Он только нахваливал подаваемые блюда и все сравнивал с Москвой.

А такого сига, Антон Павлович, вам в вашей Москве подадут? Нежность, сочность. Не сиг, а сливочное масло. Вы там хвалитесь поросятами. А не угодно ли? Не хуже, я думаю. У Сергея Николаевича я на днях за обедом теля­тину ел. Я бы его угостил вот этой! Надо самому выбрать, толк надо знать. У меня действительно телятина! А он миллионер.

Антон Павлович был очень весел. Он не хохотал (он никогда не хохотал), не возвышал голоса, но смешил меня неожиданными замечаниями. Вдруг он позавидовал тол­стым эполетам какого-то военного (а может быть, и не военного) и стал уверять, что если бы ему такие эполеты, он был бы счастливейшим человеком на свете.

Как бы меня женщины любили! Влюблялись бы без числа! Я знаю!

Когда стали вставать из-за стола, он сказал:

Я хочу проводить вас. Согласны?

Мы вышли на крыльцо целой гурьбой. Извозчики стояли рядком вдоль тротуара, и некоторые уже отъезжали с седоками, и, опасаясь, что всех разберут, я сказала Чехо­ву, чтобы он поторопился. Тогда он быстро подошел к одним саням, уселся в них и закричал мне:

Готово, идите.

Я подошла, но Антон Павлович сел со стороны троту а­ра, а мне надо было обходить вокруг саней. Я была в ро­тонде, руки у меня были несвободны, тем более что я под ротондой поддерживала шлейф платья, сумочку и бинокль. Ноги вязли в снегу, а сесть без помощи было очень трудно.

Вот так кавалер! — крикнул Потапенко отъезжая.

Кое-как, боком, я вскарабкалась. Кто-то подоткнул

в сани подол моей ротонды и застегнул полость. Мы по­ехали.

Что это он кричал про кавалера? — спросил Че­х о в . — Это про меня? Но какой же я кавалер? Я — доктор. А чем же я проштрафился как кавалер?

Да кто же так делает? Даму надо посадить, устроить поудобнее, а потом уже самому сесть как придется.

Не люблю я назидательного тона, — отозвался Антон Павлович. — Вы похожи на старуху, когда ворчите. А вот будь на мне эполеты...

Как? Опять про эполеты? Неужели вам не надо­ело?

Ну вот. Опять сердитесь и ворчите. И все это оттого, что я не нес ваш шлейф.

Послушайте, доктор... Я и так чуть леплюсь, а вы еще толкаете меня локтем, и я непременно вылечу.

У вас скверный характер. Но если бы на мне были густые эполеты...

В это время он стал надевать перчатки, длинные, кожаные.

Покажите. Дайте мне. На чем они? На байке?

Нет, на меху. Вот.

Где вы достали такую прелесть?

На фабрике, около Серпухова. Завидно?

Я их надела под ротондой и сказала:

Ничуть. Они мои.

Извозчик уже съезжал с моста.

А куда ехать, барин?

В Эртелев переулок! ¹³ — крикнула я.

Что? Зачем? На Николаевскую.

Нет, в Эртелев. Я вас провожу, а потом усядусь поудобнее и поеду домой.

А я за вами, сзади саней побегу, как собака, по глубокому снегу, без перчаток. Извозчик, на Николаев­скую!

Извозчик! В Эртелев!

Извозчик потянул вожжи, и его кляча стала.

Уж и не пойму... Куда же теперь?

Поехали на Николаевскую. Я отдала перчатки, а Антон Павлович опять стал нахваливать их, подражая Лейкину:

Разве у Сергея Николаевича есть такие перчатки? А миллионер. Не-ет. Надо самому съездить в Серпухов (или в Подольск? забыла) на фабрику, надо знать толк... Ну, а вы будете писать роман? Пишите. Но женщина долж­на писать так, точно она вышивает по канве. Пишите много, подробно. Пишите и сокращайте. Пишите и сокра­щайте.

Пока ничего не останется.

У вас скверный характер. С вами говорить трудно. Нет, умоляю, пишите. Не нужно вымысла, фантазии. Жизнь, какая она есть. Будете писать?