А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Ничего не значит, — сказал Алеша и стал стучать в дверь.

Перестань! — кричала я ему с извозчика. — Что ты делаешь! Ну, скандал: городовой идет.

И прекрасно! — нисколько не смутился брат.

Когда городовой подошел, Алеша тихо сказал ему что-

то и, мне показалось, пожал ему руку, и тогда тот сейчас же постучал сам, и, несмотря на то, что стучал он гораздо тише, дверь немедленно отворилась, и на пороге показалась хозяйка в нижней юбке и ночной кофте. Городовой сказал ей несколько слов, откозырял Алеше и даже помог мне выйти из саней.

Мы выбирали костюмы при свете одной свечи. Но и выбрать было не из чего: все было разобрано. Мне удалось только найти черное домино. По моему росту оно было немного коротко, но пришлось удовольствоваться и этим.

Через несколько минут мы подъезжали к театру.

Ты не бросай меня одну, — просила я брата, — мне будет жутко.

Зал театра показался мне каким-то кошмаром. Он был битком набит, двигаться можно было только в одном на­правлении, вместе с толпой. Я нащупала в своей сумке пару орехов (остались после игры в лото с детьми) и суну­ла их в рот, чтобы не забыться и не заговорить своим голосом, если встречу знакомых.

Не подавись! — предупредил брат и вдруг чуть не вскрикнул: — Смотри направо...

Направо стоял Чехов и, прищурившись, смотрел куда- то поверх голов вдаль.

Теперь, конечно, я свободен? — сказал Алеша и сей­час же исчез.

Я подошла к Антону Павловичу ²⁰.

Как я рада тебя видеть! — сказала я.

Ты не знаешь меня, маска, — ответил он и присталь­но оглядел меня.

От волнения и неожиданности я дрожала, может быть он заметил это? Ни слова не говоря, он взял мою руку, продел под свою и повел меня по кругу. Он молчал, и я тоже молчала. Мимо нас проскользнул Владимир Иванович Не­мирович-Данченко.

Э-ге-ге! — сказал он Чехову. — Уже подцепил!

Чехов нагнулся ко мне и тихо сказал:

Если тебя окликнут, не оборачивайся, не выдавай себя.

Меня здесь никто не знает, — пропищала я.

Немирович как-то ухитрялся кружить вокруг нас и все

повторял свое: «Э-ге-ге!»

Неужели он узнал тебя? — беспокоился Чехов. — Не оборачивайся! Хочешь пить? Пойдем в ложу, выпьем по стакану шампанского.

Мы с трудом выбрались из толпы, поднялись по лестни­це к ложам и оказались в пустом коридоре.

Вот, как хорошо! — сказал Чехов. — Я боялся, что Немирович назовет тебя по имени и ты как-нибудь выдашь себя.

А ты знаешь, кто я? Кто же? Скажи!

Я вырвала у него свою руку и остановилась. Он улыб­нулся.

Знаешь, скоро пойдет моя пьеса, — не отвечая на вопрос, сообщил он.

Знаю. «Чайка».

«Чайка». Ты будешь на первом представлении?

Буду. Непременно.

Будь очень внимательна. Я тебе отвечу со сцены. Но только будь внимательна. Не забудь.

Он опять взял мою руку и прижал к себе.

На что ты мне ответишь?

На многое. Но следи и запомни.

Мы вошли в пустую аванложу. На столе стояли бутылки и бокалы.

Это ложа Суворина. Сядем. Чокнемся.

Он стал наливать шампанское.

Не понимаю! — сказала я. — Ты смеешься? Как ты можешь сказать мне что-нибудь со сцены? Как я пойму, что именно эти слова относятся ко мне? Да ведь ты и не знаешь, кто я?

Ты поймешь... Сядь, пей, пожалуйста.

Жарко!

Я подошла к зеркалу.

Хочешь попудриться? Я отвернусь: сними маску. — И он сел ко мне спиной. Я следила за ним в зеркало: он не шевельнулся, а я маску не сняла.

Потом мы сидели рядом и пили.

Тебе нравится название: «Чайка»?

Очень.

Чайка... Крик у нее тоскливый... Когда она кричит, хочется думать о печальном.

А почему ты сегодня печальный? — спросила я. — Все глядишь вверх, будто тебе ни до кого дела нет, даже глядеть на людей скучно. — Он улыбнулся.

Ты не угадала, маска, — сегодня мне не скучно.

Я опять вернулась к «Чайке».

Ну, как можно сказать что-нибудь со сцены? Если бы еще ты знал, кто я, то я бы подумала, что ты вывел меня в своей пьесе...

Нет, нет!

Ну, не понимаю и не пойму! Тем более что ответишь ты не мне, вероятно, а той, за кого ты меня принимаешь.

Пойдем вниз, — предложил Антон Павлович. — Не­приятно, если сюда придут.

Мы вернулись в зал, сперва ходили, а потом сели в уголке.

Расскажи мне что-нибудь, — попросил Чехов. — Рас­скажи про себя. Расскажи свой роман.

Какой роман? Это ты пишешь романы, а не я.

Не написанный, а пережитый. Ведь любила ты кого- нибудь?

Не знаю.

Двигалась мимо нас, шуршала и шумела толпа. Не обычная, нарядная толпа, а какая-то сказочная или кош­марная. Вместо женских лиц — черные или цветные маски с узкими прорезами для глаз. То здесь, то там высовыва­лись звериные морды из-под поднятых капюшонов муж­ских домино, ярко блестели пластроны фрачных сорочек. И над всем этим гремел непрерывно оркестр пьянящими вальсами, страстными ариями. Голова у меня слегка кру­жилась, нервы были напряжены, сердце то замирало, то билось усиленно. Вероятно, выпитое шампанское не про­шло даром. Я прислонилась плечом к плечу Антона Павловича и близко глядела ему в лицо.

Я тебя любила, — сказала я ему. — Тебя, тебя...

Ты интригуешь, маска, — сказал он. — И ты проти­воречишь себе: ты только что сказала «не знаю».