А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Так, так! И, чтобы встретиться с Сувориным, он рискнул жизнью? Дело в том, сударыня, что он опасен, что всякое волнение для него губительно. Вам, конечно, лучше знать, что вы делаете. Я снимаю с себя ответствен­ность. Да.

Я растерялась.

Что же мне делать? Уйти?

Невозможно теперь. Он вас ждет. Волнуется. Что тут поделаешь? Идемте.

Мы стали подниматься по лестнице.

Чтобы он не говорил ни слова! Вредно. Помните: от разговора, от волнения опять пойдет кровь. Даю вам три минуты. Три минуты, не больше. Сюда... Ну... Ну... — мягче прибавил о н , — ничего... Сами будьте спокойнее. Через три минуты приду.

Он лежал один. Лежал на спине, повернув голову к двери.

Как вы добры... — тихо сказал он.

О, нельзя говорить! — испуганно прервала я. — Вы страдаете? Болит у вас что-нибудь?

Он улыбнулся и показал мне на стул около самой кровати.

Три минуты, — сказала я и взяла со стола его часы. Он отнял их и удержал мою руку.

Скажите: вы пришли бы?

К вам? Но я была, дорогой мой.

Были?! О, как не везет нам! не везет нам!

Да не разговаривайте! нельзя. И это не важно.

Что?

Что я была и...

Не важно? Не важно?

Ведь лишь бы вы скорей поправились.

Он нахмурился.

Так не важно?

Ну, в другой раз. Ведь вы знаете, что все будет, как вы хотите.

Он улыбнулся.

Я слаб, — прошептал он. — Милая...

О чем вам рассказать, чтобы вы молчали?

Сегодня едете?

Нет, завтра.

Так завтра непременно приходите опять. Я буду ждать. Придете?

Конечно.

Вошел доктор и с любезной улыбкой обратился к Че­хову:

Пора, Антон Павлович. Не утомитесь.

Минутку... Лидия Алексеевна! У меня просьба...

Доктор предупреждающе поднял палец и потом подал

ему листик бумаги и карандаш. Антон Павлович написал:

«Возьмите мою корректуру ²⁴ у Гольцева в «Русской мысли» сами. И принесите мне почитать что-нибудь ваше и еще что-нибудь».

Когда я прочла, он взял у меня записку и приписал:

«Я Вас очень лю... благодарю». «Лю» он зачеркнул и улыбнулся.

Я простилась и пошла к двери.

Вдруг Антон Павлович окликнул меня.

Лидия Алексеевна! Вы похожи на гастролершу! — громко сказал он.

Это платье — Чайка, — смеясь, сказала я.

Доктор возмутился:

Антон Павлович! Вы сами врач... Завтра, если вам будет хуже, — никого не пущу. Никого!

Мы с Алешей шли обратно, и я все время утирала слезы, которые катились по лицу.

Алеша молча отдувался и вздыхал.

Алеша, — сказала я, — ты меня не жалей: у меня на сердце тепло, тепло...

XIII

Дома меня ждали две телеграммы. Одна: «Надеюсь встретить 27. Очень соскучились». Другая: «Выезжай не­медленно. Ждем целуем».

На другое утро третья: «Телеграфируй выезде. Жду завтра непременно».

Я отправилась в редакцию «Русской мысли» к Гольцеву за корректурой.

Гольцев удивился.

Зачем она ему сейчас? Успел бы позже.

Узнав, что я была в клинике, он стал меня расспраши­вать о состоянии здоровья Чехова и подозвал еще двух или трех лиц.

Вот... свежие новости об Антоне Павловиче.

Плохо, что весна, — сказал кто-то. — Вчера река прошла. Это самое опасное время для таких больных.

Я слышал, что он очень плох, очень опасен... — сказал еще кто-то.

Значит, к нему допускают посетителей?

Нет, нет, — сказал Гольцев. — Лидия Алексеевна передаст ему наши поклоны и пожелания. И скажите ему, что с корректурой спеха нет. Пусть не утомляется,

Я ушла из редакции очень расстроенная. Антон Павло­вич не произвел на меня впечатления умирающего, а тут говорили, что он очень, очень плох, упоминали про реку... «Самое опасное время»... Чувствовалось, что считали его погибшим.

Идти в клинику было рано (раньше двух меня не пустили бы), и я пошла на реку.

На Замоскворецком мосту я подошла к перилам и стала глядеть вниз. Лед уже шел мелкий, то покрывая собой всю реку, то оставляя ее почти свободной. День был солнечный, какой-то особенно голубой и сияющий, но в нем мне чуди­лась угроза, как и в мчащейся из-под моста буйной, не­терпеливой реке. Набегали льдины, кружились и уноси­лись вдаль. Мне казалось, что река мчится все скорее и скорее, и от этого слегка кружилась голова.

Вот... Подточило, изломало, осилило и уносит. И жизнь мчится, как река, и тоже подтачивает, ломает, осиливает и уносит. «Самое опасное время»... «Плох Антон Павлович! Очень плох!»

Припоминалась мне его печать, которой он последнее время запечатывал свои письма. На маленьком красном кружочке сургуча отчетливо были напечатаны слова: «Одинокому везде пустыня».

«До тридцати лет я жил припеваючи», — как-то сказал он мне.

После тридцати осилила, изломала жизнь? И теперь уносит?

Эх, жизнь! Могла ли она удовлетворить такого исклю­чительного человека, как Чехов? Могла ли не отравить его душу горечью и обидой? Эту глубокую, чистую душу, такую требовательную к себе.