А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Ах, как мне хотелось встать тут на колени, около самой постели, и сказать то, что рвалось наружу. Сказать: «Лю­бовь моя! Ведь я не знаю... не смею верить... Хотя бы вы один раз сказали мне, что любите меня, что я вам необходи­ма для вашего счастья. Но никогда... Если я останусь сегодня, это будет решительный шаг. А говорить об этом нельзя. Вы слабы, вас нельзя волновать».

Выздоравливайте! — сказала я и пожала руку Анто­ну Павловичу сверху, как она лежала на одеяле.

Счастливого пути, — сказал он, и я быстро пошла к двери. И, как в прошлый раз, он меня окликнул.

В конце апреля я приеду в Петербург. Самое позднее в начале мая.

Ну конечно! — сказал доктор.

Но мне необходимо! — заволновался Антон Павло­вич.

Конечно, конечно.

Я говорю серьезно! Так вот, значит, в конце апреля... Я буду непременно.

А до тех пор будем писать, — сказала я и быстро скрылась, поймав на себе строгий взгляд доктора.

На этот раз не было у меня тепла на сердце. Я отказала Антону Павловичу в его горячей просьбе: «...для меня». И вот для него я не смогла сделать такого пустяка, как остаться на один день.

«Я прошу... »

Не могла! Не одолела чего-то. А это «что-то» напирало со всех сторон: Мишино состояние духа, которое я чувство­вала на расстоянии, отношение доктора и сестры, даже отношение моего старшего брата и его жены. Они как-то явно недоумевали: почему эти письма с посыльным? Поче­му меня пускают в клинику? Почему телеграммы из Петербурга?

Я знала, почему телеграммы: в редакции газеты Сергея Николаевича сразу стало известно о болезни Чехова, зна­чит узнал и Миша. Известно стало и о том, кто посещает больного.

Я шла домой в очень тяжелом настроении, то обвиняя, то оправдывая себя, и вдруг увидала перед собой Льва Николаевича. Он часто гулял по Девичьему полю. Он узнал меня и остановился.

Откуда вы? Из монастыря?

Нет, из клиники.

Я рассказала ему про Антона Павловича.

Как же, как же, я знал, что он заболел, но думал, что к нему никого не допускают. Завтра же пойду его на-

27

вестить .

Пойдите, Лев Николаевич. Он будет рад. Я знаю, что он вас очень любит.

И я его люблю, но не понимаю, зачем он пишет пьесы.

«Вот, — думала я, — человек, который беспощадно осу­дил бы меня, если бы знал, что во мне происходит.

Я знаю наверно, как он осудил бы меня, этот гигант мысли и гениальности, но его мнение мне безразлично. Я не верю в его правоту. Как это может быть?»

Ужасно захотелось видеть кого-нибудь, кто не был бы ни враждебен, ни безразличен к тому, что я сейчас так мучительно переживала, и я пошла к Алеше.

XIV

Ночью в вагоне я не спала. Не могла сладить со своими сложными, запутанными мыслями и чувствами. Лежала и томилась. Уж начало чуть-чуть светать, когда я вдруг очутилась на берегу моря. Море было свинцовое и тяжелое под низко нависшим тяжелым, свинцовым небом.

Волны бежали одна за другой, все с белыми сердитыми гребнями, и с непрерывным грохотом разбивались почти У моих ног. Рядом со мной шел Чехов и говорил что-то, но его слов я разобрать за шумом не могла. Вдруг впереди замелькало что-то маленькое, беленькое и стало быстро приближаться. Это был ребенок. Он бежал нам навстречу и радостно взвизгивал и подпрыгивал. Ему могло быть не больше двух-трех лет.

«— Ребенок! — вскрикнула я. — Откуда здесь мог взяться ребенок? И такой прелестный и веселый!

Антон Павлович вздрогнул и остановился.

Это не ребенок, — задыхаясь, сказал он, — нет! Это не ребенок. Я знаю! Он притворяется...

Кто? — спросила я, чувствуя, что от страха у меня отнимаются ноги.

Какой же ребенок, — продолжал Антон Павлович и встал впереди меня, как бы заслоняя и защищая. — У не­го рот в крови... рот в крови.

А ребенок был уже близко, но все бежал, взмахивая ручонками, радуясь и взвизгивая.

Надо его бросить в море! — крикнул Антон Павло­в и ч . — В море! В море! А я не могу. Не могу-у-у».

От ужаса я проснулась. Поезд с грохотом шел через мост, паровоз пронзительно свистел.

Все еще только занимался рассвет. Сколько же я спала? Минуту, не больше.

Миша увидел меня в окне вагона, вошел с носильщиком, показал ему мои вещи, схватил меня под руку и повел. Шли мы быстро, молча. Я только спросила:

Что дети?

Здоровы. Все хорошо.

Вышли на подъезд.

Куда прикажете извозчика? — спросил носильщик.

У меня есть. Неси за мной, — сказал Миша.

Подошли к извозчику, Миша откинул фартук.

Простите, барин, я занят, — сказал извозчик.

Да ведь я же тебя нанял, дурак! — крикнул Миша.

Нет, не вы, — сказал сзади какой-то господин, бро­сил в пролетку чемодан и занес ногу на подножку.

А я для вас фартук отстегнул? — закричал Миша. — Вы — нахал!

Другой извозчик кричал во все горло:

Барин! я с вами приехал! барин! вы меня нанимали!

Я тащила Мишу за рукав.

Я нахал? А вы кто? Или вы пьяны? Если бы вы не с дамой...

Умоляю вас... — просила я, — умоляю...

Барин, вы со мной приехали, — надрывался извоз­чик.

Вас проучить надо, нахал! — упорствовал Миша, отталкивая мою руку, так как я изо всей силы тащила его, но я цеплялась, и его гнев обратился на меня.

Ты отстанешь наконец?

Извозчик с седоком отъехали. Извозчик смеялся и кру­тил головой, а седок вежливо раскланялся.