Адам Смит «О богатстве народов»

Адам Смит намеревался опубликовать три «плода творческого воображения»: «Теорию нравственных чувств», «Богатство народов», и третью книгу, посвященную юриспруденции, в частности, такой творчески вымышленной и воображаемой связи, как связь закона и управления (Государством. Этому последнему проекту так и не суждено было реализоваться — перед самой смертью Смита, черновики и рабочие заметки сгорели. Кто знает, возможно тому была своя причина… Многие идеи Смита о законах и государственном управлении довольно ясно изложены в «Нравственных чувствах» и «Богатстве». И в студенческих записях лекций по юриспруденции, которые он читал в 1760-х, вы не обнаружите почти ничего нового относительно идей, уже высказанных Смитом в своих книгах. Что ж, положимся на его мудрость, превосходящую нашу. Как говорится, от добра добра не ищут. Книга о законах и государстве — это, как ни крути, политическое сочинение. А политические сочинения, как нам небезызвестно, оборачиваются для народа, в самом лучшем случае, выслушиванием предвыборных речей, Наборами на проведение кампаний и обязанностью голосовать за дураков, — да и от этого, пожалуйста, увольте. Как заявил сам Смит в «Теории нравственных чувств», — «чтобы следовать всем законам справедливости, нам часто достаточно просто сидеть и ничего не делать».

В соответствии с «Теорией», наше чувство справедливости возникает, можно сказать, из такого ничегонеделания. Потому что нравственность — самое первое и самое главное порождение человеческого разума.

Смит начинает «Нравственные чувства» с размышления о загадке, лежащей в самой основе стремления к благоденствию: «Какую бы степень эгоизма мы ни предположили в человеке, природе его, очевидно, свойственно участие к тому, что случается с другими, участие, вследствие которого счастье их необходимо для него, даже если бы оно состояло только в удовольствии быть его свидетелем». Как полагает Смит, источник этого участия — симпатия. Он использует это слово в наиболее общем смысле — как сочувствие, общность, взаимное понимание. Мы — симпатизирующие существа. Мы все обладаем этим чувством, которое даже самые убежденные циники не смогут причислить к разновидностям боязни или скупости. И это не любовь. Ведь кто-то может любить и без всяких дружеских чувств, как например, Джон Хинкли, который «доказал» свою любовь к Джоди Фостер.

Такого рода симпатия дает нам способность и даже желание разделять чувства людей, которые, возможно, вообще не способны любить. Мы все равно сопричастны их чувствам, плохим или хорошим. Как в тех самых ток-шоу на телевидении, мы сопереживаем незнакомым нам людям и персонажам. И даже самые обыкновенные вещи приносят нам больше удовольствия, если кто-то разделяет наши чувства. Как писал Смит, «даже самая заурядная шутка кажется нам более смешной, если кто-то из наших друзей смеется над ней громче или дольше, чем, по нашему мнению, она того заслуживает».

Эта симпатия, как говорит Смит, полностью создана воображением, и не имеет ничего общего, как большинство наших эмоций, с производными нашего чувственного опыта. Ведь мы не чувствуем в полной мере ту боль, которую переживает другой, какой бы сильной она ни была. «Наши чувственные ощущения, — пишет Смит, — не способны перенести нас за пределы собственной персоны». Воображение порождает симпатию и дает этому чувству силу.

Люди обладают творческим талантом ставить себя на место другого, представляя, что чувствует другой. Этот талант присущ даже очень поверхностным и легкомысленным людям. Тем, которых мы называем актерами.

Но эта симпатия — ни для кого, ни для людей, ни для животных, ни для Клинтонов — не может быть основанием нравственности. В противном случае, мы бы считали святым любого, кто просто смотрит телик днями напролет. «Он не должен удовлетворяться бездеятельной, пассивной благожелательностью, — пишет Смит, — и при этом воображать себя покровителем человечества просто потому, что он сердечно желает процветания всему миру».

Воображение, способное дать нам представление о том, что чувствуют другие люди, должно быть Способным на большее: дать нам представление, правы или неправы эти люди в своих чувствах. И тут возникает проблема обоснования собственной правоты. Ибо, так или иначе, симпатии к себе у нас всегда более чем достаточно. Мы склонны приписывать другим различные недостатки, но как пишет Смит, «мы не готовы подозревать кого-либо в недостатке самолюбия… И это, без сомнения, является слабой чертой человеческой природы». Нравственность не может быть просто набором благих пожеланий, или сводом указаний «как надо».