Агонизирующая столица. Как Петербург противостоял семи страшнейшим эпидемиям холеры

Город был запуган сперва предостережениями, наставлениями, распоряжениями, посещениями и разнородными тревожащими требованиями от полиции, потом медицинскими прескрипциями и проскрипциями; далее оцеплением домов, квартир, хватанием на улицах, в лавках, в жилищах людей, которые – от болезни ли, от выпитой ли, страха ради, рекомендованной же перцовки и других предохранительностей, от жара ли и усталости – изменялись в нормальном виде своей физиономии и в поступи. Прибавьте, что пьяных появилось значительно более обыкновенного: одни непременно выпивали добрую чашу уже с утра, выходя из дома, чему способствовали медицинские рекомендации, возведенные в куб народною молвой и вкусом к рюмочке; другие пили для куража, от трусости; известно: «Пьяному и море по колено». Этих-то, где они появятся, рачители справа и слева хватали, цап-царап! – и через миг они находились в одной из больниц. Тут дело принимало вид еще более способствовавший всеобщему устрашению. Серьезно больной, схваченный в больницу, обыкновенно не медлил переселяться на кладбище, таинственно, ночью, и на кладбище опальное, страшное народу, вынесенное далеко от общего; можно, кажется, безошибочно положить, что спасавшихся этого разряда было не более 14–20 на сто. Мнимо же больные, отдохнув с перепуга, вымаливали всеми святыми освобождение; бежали подкупом, хитростью, наконец, открытою силой, с боя со сторожами и докторами, и появлялись на улицах и в домах своих нередко в больничном халате и колпаке, торжественно прославляя свою удачу и распространяя в народе ненависть к докторам и больницам и нерушимое убеждение, что «туда хватают людей нарочно, чтобы морить».

Скоро народ, будто по общему лозунгу, вдруг начал повсюду останавливать сперва пешеходов, а потом и ездивших в экипажах, обшаривал их карманы и строго допрашивал. Находя порошки, склянки (а до жестоких уроков этих из десяти человек, конечно, более половины были тогда непременно снабжены хлористою известью, спиртом, пилюлями, каплями и всякими средствами, будто бы предохранявшими от заразы и останавливавшими ее действие), чернь нередко заставляла схваченного тут же глотать всю свою аптеку. Видя несомненно вредное действие как испуга, так и подобной медикаментации, народ еще более убеждался в существовании отравлений. Бедные жертвы заботливости о самосохранении были избиваемы нещадно, и многие поплатились даже жизнью.

Исследования не могли выяснить с положительной точностью истинную причину пагубного ошеломления народа; понятия были смешаны из множества элементов. Основою была идея, что поляки и другие враги решились разорять, отравлять и изводить русский народ всячески и во что бы ни стало, и что вся холера есть их штука. Они ее выдумали как заразу, они распространили, будто для помощи, в виде лекарств разные отравы; они подговорили и подкупили докторов, в числе которых всегда поляков много, а эти, обманывая правительство, придумали всякие, предписанные по их настоянию, меры, открыли везде больницы и при пособничестве подкупленной тоже полиции хватают одуряемых их снадобьями, запуганных людей и насильно тащат в госпитали, откуда никто уже не выйдет. Было еще мнение, отступавшее от первого, будто заболевавших начальству необходимо было брать в больницы, хоть и не для того, чтобы лечить, – где вылечить такую болезнь? – а для того чтобы не перемер весь город от заразы. На возражения и уверения в нелепости этих понятий ответы и доказательства почти всегда заключались в том, что если зараза не настоящая, то из чего такой шум и такое стеснение? А настоящая она вряд ли, потому что заразились бы огулом, все; а выходит на деле, что по домам умирают не в пример меньше, выздоравливают же от самых простых средств скорее и вернее; напротив того, к докторам кто попал – пропал; что от полиции выкупаются деньгами, и кто успел выкупиться, тот себе жив-здоров; кто же не откупился от больницы, тот почитай умер; что торговля народная разорена, а люди до того напуганы, что болеют и мрут просто, от страха и т. п.[2] Известно, что мысль, однажды засевшая в народе, обтекает его с быстротою тока, и выбить ее уже трудно, так или иначе, но народ решил покончить дело, завершить холеру, выгнать ее; а лучшего средства не придумал как перебить мнимых отравителей, порядком проучить и наказать их пособников – докторов и полицию, уничтожить больницы и проч.

В нашей литературе не раз уже было рассказано, как кончилось это волнение. Известно, что, получив донесение о событиях, государь прибыл из-за города. Он въехал в дорожной коляске прямо на Сенную площадь; замыленная четверня остановилась между гауптвахтой и церковью. Государь встал, сбросил запыленную шинель, перекрестился перед церковью, поднял высоко руку и, медленно опуская ее, протяжно произнес только: «На колени!». Едва раздался этот звук над залитою тридцатью и более тысячами народа безмолвною площадью, по мановению этой руки все, как один человек, опустились на колени с обнаженными и поникшими головами…