Агонизирующая столица. Как Петербург противостоял семи страшнейшим эпидемиям холеры

– Что вы сделали? – строго спросил тот же звонкий голос, доходивший до каждого слуха. – Бог дал мне власть карать и миловать вас, но этого преступления вашего даже и я простить не могу! Все виновные будут наказаны. Молитесь! Ни слова, ни с места! Выдайте зачинщиков сию же минуту!

Государь передал свое повеление графу Эссену, перекрестился пред тою же церковью и изволил отбыть.

Это трехминутное дело было ясно, кратко, сильно, поразительно как молния!..

Зачинщики, без насилия, как и без сопротивления с их стороны, были выставлены вперед. Суд и наказание не замедлили. Во все существование в Петербурге холеры, подвергшей столицу тяжкому и продолжительному искусу, ни непослушания, ни убийства не обнаруживалось более. Прежняя, исключительно полицейская, исполнительность возложена была на выборных граждан из всех сословий, за что надлежало бы приняться с первого шага; из них же временные военные губернаторы разных отрезков города избрали себе ближайших помощников по округам и кварталам своих частей, и наибольшая часть всех этих лиц действиями своими стяжали себе самую похвальную известность, искреннюю народную любовь и всеобщее уважение.

Замечательным результатом этого бича, развившегося не по воле, а по силе физических деятелей, подчиненных высшей воле, результатом неоспоримо доказанным, было значительно очищение и улучшение в отношении духовном, нравственном, жизни всех разрядов народонаселения. Духовенству, для которого холерное время было более чем для кого-либо временем испытаний, самоотверженного служения, – духовенству это известно даже еще ближе и вернее, нежели ведомствам полицейскому и судебному.

Окончу анекдотом. Один из умных, милых людей высшего круга, которого мы встречали тогда постоянно с двойным респиратором на носу и на рту, со склянкою хлора, с пузырьком уксуса четырех разбойников, с коробкой знаменитых противохолерных индийских пилюль, с электрофором в кармане, с жестяным согревальником на животе, с нагрудником из кошачьей шерсти и проч., и проч., и который считал все это «положительно пустяками», ни к чему не нужными, на вопрос приятелей: к чему же он носит эти ненужности, отвечал всегда важно:

– C’est d’ordonance, любезный мой! Приказано, приказано! Под страхом смерти.

– Да вы-то разве чего-нибудь боитесь?

– Помилуйте, читали все распоряжения и спрашиваете, боюсь ли я чего-нибудь? Всего! Je crains tout mon cher, et j’ai bien d’autres craintes!

Илья Васильевич Селиванов

Публицист, мемуарист. Его воспоминания «Холера в Петербурге в 1831 году» были опубликованы в издании «Русский архив» в 1868 году.

В 1831 году я находился на службе в Петербурге. Всем известно, какими печальными сценами сопровождалась там холера, какие (под влиянием уверенности, что люди мрут не от болезни, но от отравы) позволял себе народ своевольства. Бывши свидетелем происшествия на Садовой, я хочу рассказать его так, как его видел.

Не помню, в какой именно это было день, только я шел по Невскому, по направлению от Полицейского моста к Аничкову. Приближаясь к Публичной библиотеке, я увидал, что народ бежит с Невского на Садовую; как любопытный сын Евы, я последовал за всеми. Поворотивши за угол Гостиного двора, я увидел, что улица уже затоплена народом, все стояли и смотрели на окна двухэтажного дома в недальном расстоянии от Публичной библиотеки: из верхнего этажа которого летели матрасы, одеяла, подушки, и, наконец, кровати и люди. Сколько именно вылетело из окна людей, я определительно сказать не могу. Помню только, что был не один, может быть двое или трое… Это была холерная больница, из которой в двери выносили больных, вероятно, для того, чтоб показать их народу. Как пришедший после и находя, что лезть в толпу опасно, я остановился на тротуаре противоположной стороны и ожидал, что будет. Вдруг с Невского показались два казака, или один казак и один жандарм – хорошо не помню. Они смело въехали в толпу и начали нагайкой разгонять народ… Не прошло минуты, как одного из них, казака, перестало быть видно из этого моря голов; куда он делся – не знаю; вероятно, его стащили с лошади. Другой, помнится жандарм, видя, что дело не ладно, заблагорассудил отретироваться и потихоньку уехал назад, по направлению к Невскому…