Агонизирующая столица. Как Петербург противостоял семи страшнейшим эпидемиям холеры

Казенный дом, о котором сейчас упомянуто (ордонансгауз) находился за нашей спиной; он подлежал непосредственному ведению моего отца и независимо от учрежденной в нем больницы сделался, по обстоятельствам, истинным местом спасения многих сотен людей всякого состояния, и в числе их людей хорошего круга и некоторых лиц весьма известных в столице.

Не стану описывать обыденных случаев, явлений и событий: такое сборник за время первой холеры в Петербурге составил бы целую коллекцию прискорбно любопытных фолиантов. Я записываю только из массы, навыдержку, явления ближайшие и наиболее характерные.

Целый ряд случаев, а их, по службе моей, известно было мне множество, привел меня к убеждению: во-первых, что страх не только в субъектах слабых и впечатлительных, но и в сильных, энергичных, был чрезвычайно часто и возбудителем болезни, и причиной ее печального исхода; во-вторых, что если не было тотчас оказано помощи, хотя бы способами самыми различными и даже нерациональными, но во всяком случае способными успокоить больного, то дело обыкновенно быстро оканчивалось смертью; если же такая помощь была оказана, то в наибольшей части случаев происходила реакция, нередко в самом неожиданном виде, – и больной спасался.

Из сотен примеров упомяну о двух-трех навыдержку. Полковник В., сослуживец мой, воин старого закала, сильный, здоровый, разумный и умеренный в жизни, был глубоко убежден, что холера не может, по этим именно качествам его, подступить к нему никак; она, однако же, подступила без малейшего с его стороны повода и причины. Он смеялся над нею, как над ребенком, силившимся задавить великана; но к вечеру того же дня, убедясь, что враг не отступит, подпал действию ужаса и безнадежности, которые в течение не более трех часов свели его в могилу. В моем присутствии у графа Г.А. С-ва во время обеда, за которым, как и везде тогда, было рассказано о многих животрепещущих случаях и свежих событиях устрашительного свойства, метрдотель, белокурый молодой человек, вероятно, расстроенный слышанными страхами, подавая блюдо, упал с ним между графом и сидевшей возле дамой. Можно представить общее смущение гостей!.. Граф с природною живостью своей внезапно налил стакан бургундского, всыпал в него пол солонки соли и влил эту смесь в горло пациенту. Холера обнаружилась самая легкая; через день француз был на ногах. Подавали помощь перцем, маслом, одеколоном, уксусом, всем, что попадалось под руку. Жена дворника сильно занемогла с утра; почти до вечера не могли отыскать доктора, что было сплошь и рядом; в мучительных страданиях она умолила мужа «потешить ее пред смертью тарелкой тертой редьки с солью». Порция эта была скушана ею с аппетитом; больная проспала несколько часов, проснулась с крупною сыпью по всему телу и на третий день встала здоровая. Супруга генерала от артиллерии Г.А. И-а, совершенно здоровая, веселая, красивая, беззаботная и вовсе уже не нервная и не боязливая женщина лет сорока, жила на Литейном в одном из домов ближайших к Невскому проспекту; она любила открывать окно между полуночью и двумя часами, чтобы подышать прохладой и насладиться спокойствием ночей, составляющих прелесть Петербурга. Холера была тогда в самом разгаре; больницы жадно глотали людей днем и отдавали их земле ночью, чтобы не смущать еще более сильно смущенных жителей. И-а слышит отдаленный и какой-то странный звук, неприятно врезывающийся в эту тишину: что такое? Звук ближе, ближе, она выглядывает из окна, мимо нее тянутся роспуски, она считает гробы: 11 на одних! Зрелище не совсем успокоительное. За роспусками другие, третьи, четвертые, впечатление усиливается; пятые, десятые, что это?.. двенадцатые, тринадцатые!.. сто двадцать семь мертвецов в одном поезде и только из одной, как она полагает, Мариинской больницы, которая тут почти рядом!.. Это ужасно! Она звонит девушку: ей дурно. Через четверть часа является доктор ведомства ее мужа; даются лекарства самые действенные, предписывается ванна, из которой больную выносят на кровать, чтоб умереть в жесточайшей холере к утру…