Акустические территории

Например, понятие «акустического насилия», разработанное Федерико Миярой и другими, начинает фигурировать во многих дискуссиях о шумовом загрязнении и снижении уровня шума. Мияра, исследователь из Аргентины и организатор многих конференций на тему акустики и средового шума, предлагает понятие «акустического насилия» для описания того, как чрезмерно громкий звук становится угрозой повседневности. По словам Мияры, «акустическое насилие – это просто насилие, осуществляемое посредством звука. Зачастую такой звук – громкий шум, но это также может быть соседская музыка, проходящая сквозь стену во время вечеринки, или постоянный гул оживленного города поздно ночью, когда человек пытается заснуть»[120]. Проведение параллелей между звуком и насилием отстоит не так уж далеко от моего собственного проекта, но при этом, стремясь критически осмыслить связь звука и насилия, Мияра помещает акустическое насилие в жесткие моральные рамки. Это, конечно, важно, поскольку насилие и связанные с ним страдания требуют ясного ответа. Тем не менее мне кажется, что на уровне языка и связанных с ним дискуссий для противодействия акустическому насилию необходимо, в свою очередь, продумать все, что здесь поставлено на карту в политическом отношении. Мияра предлагает довольно простую формулировку – «шум есть форма акустического насилия», – даже не задумываясь о том, что тишина может с таким же успехом действовать насильственно. Кроме того, шум, как он предполагает, сигнализирует о форме злоупотребления властью со стороны аудиокомпаний, которые поддерживают более громкие и более вредные уровни шума. И все же характерный для его работы в целом призыв к противостоянию «бесконечному грохоту современного акустически больного общества»[121] решительно не дотягивает до осмысления того, что законодательная антишумовая политика и сама орудует такой властью, которая может пренебрегать спецификой данного шума.

Чтобы развить эту мысль, я хочу обратиться к идеям Эммануэля Левинаса. Его чрезвычайно чуткое исследование «ответственности» и «справедливости» может пролить свет на эти вопросы через переход от морали к этике[122]. Этическая философия Левинаса начинается с понимания, что человеческое коренится в ответственности за другого. В этом отношении раскрытие самости имеет место только исходя из встречи с другим: я становлюсь субъектом в реляционном мгновении стояния лицом к лицу с тем, кто от меня отделен. Однако этот первичный момент, это начало также выводит на сцену форму насилия или разрыва: противостоять другому – значит также быть призванным к ответственности, от которой нельзя отвернуться. Таким образом, этот нарратив о начале субъекта представляет собой акт, инициирующий возможность нахождения общности, но только в разрывающих операциях различия или инаковости. Я должен встретиться лицом к лицу с другим как с настоятельным требованием – присутствие другого подвергает это тело форме инскрипции, через которую я, в свою очередь, открываю себя как субъект. В этом смысле мы – заложники другого. Как уточняет доктор Майкл Смит, «другой всегда значительнее меня, и моя ответственность не может быть передана кому-то еще». Таким образом, я связан с другим настолько, что «эта ответственность расширяется и включает в себя ответственность за причиненное мне зло!»[123].

Интересно, что у Левинаса этическая встреча как невозможность отвернуться также рассматривается в качестве попытки иметь дело с насилием. В разрывающей встрече лицом к лицу – возможность преодолеть любую форму тотальности (как в условиях тоталитарного правления), оставив открытым бесконечное. Именно благодаря ответственности мы постоянно остаемся открытыми и зависимыми от другого, этот процесс также протекает в двух направлениях: лицом к лицу – это диалог, посредством которого ответственность удерживается между, внутри и напротив другого.

Мысль Левинаса очень полезна для понимания того, где формируется ответственность и как проявляется справедливость. Вместо того чтобы в моменты поиска справедливости перекладывать ответственность на другого, мышление Левинаса исследует реляционное взаимодействие, перемещая ответственность и справедливость внутрь сложного этического сплетения, благодаря которому понимание и изменение постоянно приводятся в движение, превращаясь в совместный проект.