Александр Македонский

Вот почему на нижеследующих страницах читатель, пожалуй, найдет меньше материалов о жизни Александра, чем о том, каким он запечатлелся в последующие эпохи. Человек этот вышел за пределы своих возможностей не только в эпоху, в которую жил, но и вне ее. Люди мучительно ищут ответа на вопрос, не был ли он богом и не случилось ли так, что, перестав сомневаться в том, что его славе, равно как его образам, на пути к бессмертию суждено переходить из эпохи в эпоху, он полностью отдался собственному посмертному существованию. Нет ничего более поучительного, чем последние дни Александра, какой бы ни была по сути его физическая кончина: истощение, самоубийство или отравление. Он превратил свою участь в судьбу. Преобразил ее в момент осуществления.

В такую сквозную (во временном аспекте) перспективу всецело укладывается план настоящего труда. Вначале голые факты, по крайней мере те, что позволяют выделить критичный взгляд, а также сопоставление текстов с посещенными мной краями и с наличными там социальными структурами, — от рождения завоевателя и до его смерти. Затем

человек, то есть личность и характер, по крайней мере те, какие можно в нем предположить судя по его воспитанию, его образам, свершениям, его кончине и нереализованным замыслам, коли уж, как утверждает Ж.-П. Сартр, человек — это лишь итог того, что он сделал. Далее герой, тот полубог, какого вылепили диадохи, их наследники, и прежде всего Птолемей I и писатели, получавшие у него жалованье; впрочем, под влиянием литературного мира, сосредоточенного прежде всего на человеческих слабостях, на протяжении почти пяти столетий Александр, оказавшийся в центре споров, слыл антигероем.

Фактически он стал богоравным, идолом, лишь в тот момент, когда легенда о нем упрочила свою жизнь в человеческом духе в самых разнообразных формах, подпитываемая желанием позабыть и свидетельства очевидцев, и достижения науки, и доводы рассудка. На протяжении пятнадцати веков то был Александр сказителей и поэтов, благовествовавших (на всех европейских и половине азиатских языков) его псевдоевангелие. В шестой же главе я постараюсь показать, что сталось с Александром после века Просвещения: он сделался символическим царем, и образ его расцвечивался теми цветами, которые излучали направленные на него осветительные приборы, высвечивавшие его национализм и отображавшие различные взгляды на философию истории. Наконец, финальная глава посвящена обсуждению того, что же от Александра

осталось — не с тем, чтобы попытаться подыскать ответ на неразрешимый вопрос, неизменно возникающий в подобных случаях: кто же все-таки движет историей? — а с тем, чтобы определить значение и смысл такого ряда биографий или по крайней мере сориентировать дальнейших исследователей.

Завоеватель, персонаж, герой, антигерой, бог, символ и, возможно, в самую последнюю очередь — деяния. Таковы, по крайней мере на данный момент, семь ликов таинственного Александра.

Глава I

ФАКТЫ

Между 10 и 15 октября 356 года до н. э. к Филиппу II, царю Македонии, воевавшему тогда против пеонов на севере, явились один за другим четыре гонца. Они сообщили о том, что лошади одной из его конюшен 27 или 28 сентября одержали победу на скачках Олимпийских игр; одно из иллирийских племен, обитавшее к западу от Охридского озера, сдалось полководцу Филиппа Пармениону; что в конце того же сентября или начале октября на свет появился его третий сын, тот, которого мы зовем Александром Македонским; и, наконец, о совершенном безумцем поджоге одного из семи чудес света (я имею в виду храм Артемиды в Эфесе, Малая Азия). Новости эти перечислены мной в порядке убывания их отрадности для царя, ибо лишь впоследствии узнает он у гадателей, в какой связи они находятся друг с другом и как их толковать.

Первая новость означала для всех греков, что Филипп, молодой тогда военачальник (ему было 26 лет) — абсолютный чемпион среди коннозаводчиков. Вторая принуждала их взирать на него как на опасного соседа. Третья делала из него озадаченного папашу-государя. Ибо у него уже было два сына от разных женщин. Кто же станет царем: Каран, сын благородной македонянки, Арридей, которого родила Филиппу годом позже благородная фессалиянка, или Александр, произведенный на свет царевной Эпира, полугречанкой Олимпиадой? Что до пожара в великом азиатском святилище, то у какого грека, у какого эллинизированного македонянина, у какого верующего, у какого художника достало бы духа радоваться подобным событиям?

Детство