Александр Тиняков. Человек и персонаж

Я был у Вас в Ясной Поляне в январе, когда Вы были больны. В ответ на мое письмо Вы ответили мне коротенькой запиской, в которой, между прочим, не советовали разрывать с родителями. Вы дали этот совет, не зная меня и моих обстоятельств, но тем не менее мне тогда же пришлось последовать ему. Я возвратился в семью и даже в гимназию.

Письмо Толстого, на которое ссылается Тиняков, неизвестно. В своем рассказе «Дедушка», опубликованном в журнале «Урал» (2017, № 1), я попытался представить последние часы жизни Александра Ивановича, его воспоминания о детстве, юности, мысленное раскаяние перед дедом Максимом Александровичем (умершим в переломном для нашего героя 1903-м), и сочинил фрагмент того пропавшего письма Толстого.

Забавно, что теперь этот фрагмент можно встретить в интернете в некоторых очерках о Тинякове, представленный как подлинный документ…

Дошедшее до нас послание Толстому Александр отправил через несколько дней после своего литературного дебюта: 14 сентября в «Орловском вестнике» было напечатано стихотворение в прозе «Последняя песня» за подписью «Одинокий».

Псевдоним, по общему мнению литературоведов, был позаимствован у шведского писателя Стриндберга – как раз в 1903-м вышел роман с таким названием. Впрочем, быть может, на выбор псевдонима Тинякова натолкнуло название деревни Одинок, находящейся неподалеку от его родного Богородицкого.

Первые публикации Тинякова-Одинокого были в надсоновско-декадентском ключе:

…И, припомнив все Страданья, мрак и холод Умиранья,Высоко в простор небесный взглядом мертвымя взгляну,И к лучам звезды прелестным из темницы своейтесной остов рук я протяну,И, нарушив сон чудесный раздирающим рыданьем,Воплем жалобы, стенаньем тишь Молчанья всколыхну…

Но писал он и другое:

Черные впадины оконНежно целует закат,Землю и дали облёк онВ розово-грустный наряд.Сумерки – темные чёлныБлизят к закатным огням.

Сумерек мягкие волныСолнечным ранам – бальзам!Кротким молитвенным гимномВстречу прибытие их;В воздухе вечера дымномТихо зареет мой стих.

В декабре того же года Тиняков с рекомендательным письмом Федора Крюкова побывал в Москве, где завел первые литературные связи – с Серафимовичем, Леонидом Андреевым («благожелательно, – как к земляку, – отнесся ко мне»), Брюсовым. «Знакомство с первыми двумя мне не дало почти ничего, но зато Брюсов на долгое время стал моим литературным учителем и предметом моего поклонения».

В 1904-м поэтические опыты Тинякова опубликованы в московском альманахе «Гриф», затем стихотворения печатались в «Весах», «Золотом руне», «Перевале», «Голосе жизни», «Аполлоне». В конце 1904 года Тиняков посылает своему знаменитому земляку Ивану Бунину подборку для журнала «Правда» и вскоре получает сердитый, но честный ответ:

…А кое-что мне прямо не нравится – как напр<имер> стих<отворение> «Мертв<енно>-бледн<ые> крылья»… с его «скорпионовcкими» выкрутасами в роде какой-то «свечи» в какой-то совершенно для меня непонятной «Заброшенной» дали, написанной почему-то с больш<ой> буквы, и мелких декадентских новшеств, состоящих в употреблении во множеств<енном> числе таких слов, как «шум», «дым», и т. д.

Впрочем, некоторое время Бунин не терял надежды сделать из Тинякова реалиста. Но и автором «Скорпиона», возглавляемого главным символистом России Валерием Брюсовым, Александр Иванович не стал (в отличие от Бунина). Отношение Брюсова к Тинякову вообще странное: несколько лет он давал молодому последователю надежду на издание книги, обещал протекции и печатные отзывы о его стихах, но ничего не сделал.

Может быть, причина в том, что Тиняков публиковался на страницах главного конкурента «Скорпиона» в Москве – альманаха «Гриф»? Не исключено, что Александр Иванович, столь приятный честолюбию Брюсова как его последователь, был все-таки поэтом (по крайней мере в то время) более чем посредственным, и мэтр не хотел «мараться» похвалами. А может, корень публичного молчания Брюсова о Тинякове – любовный треугольник: Брюсов – Нина Петровская – поэт Одинокий. («Не целуйся с Одиноким», – просил Валерий Яковлевич в одном из писем.)

Нине Петровской Тиняков посвятил такой акростих: