Александр Тиняков. Человек и персонаж

На пажити земли всещедрая ГатораИз глубины своей Тебя послала нам.Над пасмурной страной – Ты луч нетленный Гора,Алтарь любви живой и вечной страсти храм.Пленительны твои загадочные очи,Елеем нежности смиряя волны бурь,Ты проясняешь в нас заветную лазурь,Рассветною зарей встаешь над скорбью ночи.Огнеподобный взор Твой ярок, жгуч и быстр,В душе Твоей всегда звенит волшебный систр,Cзывая всех к Тебе на праздник поклоненья.Кругом и тень, и мрак, и мертвые слова,

А Ты стоишь, светясь, Улыбка Божества,Являя на Земле Гаторы воплощенье.

Вскоре после выхода первой тиняковской книги «Navis nigra» («Черный корабль», «Черная ладья») в 1912 году, на которую Брюсов, вопреки обещанию, не отреагировал ни рецензией, ни хотя бы несколькими словами в печати, их отношения практически сошли на нет. В 1915-м в письме Владиславу Ходасевичу герой нашей книги напрямую называет своего учителя «бездарным».

* * *

О жизни Тинякова до 1912 года сведения скудные. Аккуратные подписи к стихотворениям показывают, что он много ездит. Москва, Орел, Богородицкое, село Пирожково, Киев, деревня Кишкино, Самара, Брянск, Курск, Тула… Несколько стихотворений апреля 1906 года подписаны «Орел, тюрьма, камера № 81». За что он попал за решетку – доподлинно неизвестно. Позже Тиняков намекал на свою революционную деятельность.

Вполне революционные стихи можно отыскать в его тетрадях той поры.

Тучи сгустились. Не видно ни зги…Громче кричат, торжествуя, враги.Мы отступаем… Уходим назад,Местью священною души горят.Тени погибших за дело святое

Вьются над нами печальной толпою.Мы отступаем, но снова придем,Песню о братьях погибших споем.Ринемся смело мы в бой за народ.Жажда Свободы нас в путь поведет.

Впрочем, следом идут контрреволюционные:

Не вашими кровавыми рукамиПрестол и храм свободе созидать:Вы были, суть и будете рабами,Тюрьмой вы рождены – и умиратьВам суждено в цепях и за стенами!

Неведома вам страсти благодать,Дешевой краской выкрашено знамя,К которому вы мните мир собрать…

И все же больше – о любовной тоске, о грусти, о природе. В стихотворениях, не изданных при жизни или не вошедших в первую и вторую книги, почти нет декадентства, зато много пушкинских, некрасовских, фетовских мотивов. Может быть, Тиняков их стеснялся, считая себя символистом?.. Наверное.

Но вот – хорошо же, проникновенно:

В полутемной, тесной горенкеШьет швея с утра – весь день.С ней ребенок – мальчик хворенький,Бледный, тихенький, как теньОн в углу сидит с игрушками,Но не видит их давно,

И за беленькими мушкамиРобко тянется в окно.Взор туманится слезинкою…Стук машинки… Мать грустна…Он растает чистой льдинкоюВ дни, когда придет весна.

Отношения с родителями то налаживаются (первую книгу, кстати сказать, Тиняков издаст на средства отца), то портятся. (Рассказ Александра Ивановича, что отец выгнал его из дому за роман с мачехой, – явная выдумка: отец и родня непутевого отпрыска принимали, никакой мачехи у него не было. Но сюжет заманчивый, попал в воспоминания Ходасевича, в очерк Евгения Евтушенко и кочует из одной интернет-статейки в другую.)

В автобиографии Тинякова это десятилетие уместилось в коротенький абзац:

С 1903 по 1912 г. я проводил часть времени в Москве и Орле, часть в имении своего отца или в имении дяди Михаила Максимовича († 1917 г.) (когда отношения с отцом особенно обострялись и он переставал высылать мне деньги).

Портрет Тинякова 1900-х – начала 1910-х можно найти в письме Ходасевича Борису Садовскому от 22 апреля 1916 года: