Александр Тиняков. Человек и персонаж

«…И сюртук, и брюки, и пальто я уже заложил. Поистине, я обречен на собачье существование!»; «Я уверен, что одиночество – из самых страшных несчастий, которые могут постигнуть человека. И в кабаки, и в пивные я бегу именно от этого бича, от этого ужаса»; «Очень и очень прошу Вас написать мне; я же, быть может, отвечу не сразу, п.ч. мне не на что купить марку»; «Б.м., Вы позволите мне осенью сообщить Вам мой адрес? Знаю, что я – навязчив и что моя просьба неделикатна, но один я, один, совсем один!»

Безысходней гроба мое одиночество —(До жизни, и в жизни, и в смерти самой!) —И нет ни единого в небе пророчества,Что новое солнце взойдет надо мной.Ты не дал мне, Боже, любви человеческой,И вот без нее не могу я понятьНи воли Твоей, и ни ласки Отеческой,И мне не желанна Твоя благодать.Любовь Твоя, Господи, сердца не радует,И ты мне навеки, навеки чужой —И в адские пропасти медленно падаетДуша, не согретая лаской земной.

Часто жаловался на то, что отец выгнал его из дому, не помогает, не принимает… Но вот читаем в письме Садовскому от 27 мая 1914 года: «Дома встретил праздничную суету и множество гостей; отец вторые сутки не выходит из-за зеленого стола; предлагал и мне денег для игры в железную дорогу[76]. Но лучше было бы, если бы он дал их мне для поездки по настоящей жел. дороге – куда-нибудь подальше и в новые для меня места».

В том же письме Тиняков планирует: «…Осенью, б.м., пробуду там (в Москве. – Р.С.) некоторое время (Шмаков, Кущуба, дантистка)». Кто такие Шмаков и Кущуба, я установить не смог, но дантистка, уверен, наверняка упоминается здесь именно как зубной врач. Тем более Тиняков оставил нам стихотворение и о том, как ему лечат зубы и какие он при этом испытывает чувства:

Сижу я в кресле, голову откинув.В ее руке стальной пинцет блестит,И тонкий запах девственных жасминовВокруг нее по комнате разлит.Как будто червь мне злобно гложет челюсть,Но – сквозь туман и огненную боль —Ее движений замечаю прелестьИ черных кос сверкающую смоль.Она – к моим губам приблизив руки, —Вонзает в десны мне бесстрастно сталь:И сладок мне укол, желанны муки,И пытке злой отдать себя не жаль!О, если б, крылья тяжкие раскинув,Повисла надо мной навек болезнь,И я впивал бы аромат жасминов,И сердце пело бы признанья песнь!

Герой Тинякова вступает в половое общение с проститутками, нищенками, старухами, больными сифилисом, да бог (или черт) знает с кем. В письмах всё тому же Садовскому он не стесняется выражать свое отношение к женщине как таковой:

Я ненавижу и презираю так называемую «женскую личность»; «женский ум» мне противен, женское «я» для меня омерзительно. Единственное, что мне нужно и необходимо, это – женское мясо. Влюбиться я уже не могу, и мне для сожительства совсем не нужна какая-нибудь барышня из общества, которую нужно прельщать чистыми подштанниками и наодеколоненной жопой. Вот здесь, на Васильевском, в Лифляндской кухмистерской есть служанка Мина… Что за мясо! Какие формы! Приобрести бы такую бабу, и можно бы было «отводить душу»… а кто лучше природной кухарки может ведать хозяйственную сторону жизни?!

Но тем же Тиняковым написано это стихотворение:

Чрево Твое я блаженно целую,Белые бедра Твои охватя,Тайну вселенной у ног Твоих чую, —Чую, как дышит во чреве Дитя.Сильного духом родишь Ты, – Святая,Светел и чуден Твой ангельский лик…В жутком восторге, дрожа, замирая,Чистым лобзаньем к Тебе я приник…

(Впрочем, и здесь не обошлось без тиняковщины: в публикации в журнале «Весы» (1907, № 11) это стихотворение, «Свет целования», имело подзаголовок – «Из хлыстовских мотивов».)