Александр Тиняков. Человек и персонаж

В сентябре месяце 1912 г., выпустив в свет мою первую книгу стихов (у «Грифа»), я переехал в Петербург и в первые же дни по приезде получил письмо от А.М.Ремизова. «Пишу о вас Блоку, Александру Александровичу, – сообщал между прочим Алексей Михайлович, – а вы ему напишите, спросите его, чтобы назначил он вам день и час. Блок в Академию поэтическую вас введет и в цех поэтов, если пожелаете».

Признаюсь, – все это было для меня неожиданно; ни о личном знакомстве с Блоком, ни тем более о «цехе поэтов» я по правде сказать, вовсе и не думал. Но теперь вежливость обязывала меня написать Блоку, что я и сделал. Через день получился такой же вежливый, краткий и точный ответ:

Многоуважаемый

Александр Иванович.

Прошу вас, зайдите ко мне во вторник, 2-го октября, в 3 часа дня.

С совершенным уважением

Александр Блок

И вот я шел 2 октября на Офицерскую без большого желания и без каких бы то ни было ожиданий. «Отчего не познакомиться с известным поэтом? Но что же он даст мне… после Брюсова?» – так, приблизительно, чувствовал я тогда.

Но зато теперь, оглядываясь на все наше знакомство, теперь, когда я уже не услышу больше милого, несколько глуховатого и как бы придушенного голоса Александра Александровича и никогда не увижу его пленительной, чуть-чуть насмешливой и в то же время как бы стыдящейся своей насмешливости, – улыбки, – о, как я благодарен теперь А.М.Ремизову за его непрошенное посредничество при этом знакомстве!

Знакомство с Блоком внесло в мою жизнь нечто несомненно значительное и столь светлое, что я прямо склонен назвать его счастьем.

О чем я говорил с Блоком во время первого свидания, передать решительно не могу, хотя уже в тот же день в моем дневнике появилась восторженная запись о нем. Московское недоброжелательство растаяло сразу и навсегда, и с тех пор начались наши встречи, не частые, но всегда полные глубокого значения для меня.

Андрей Белый в своих воспоминаниях о Блоке с сожалением восклицал: «Зачем я не молодой человек Эккерман?» Мне это сожаление кажется бесплодным. Эккерману нечего было бы делать с Блоком, и вообще никаких «Разговоров Блока» появиться в свет не может, как нет их, в сущности, и в воспоминаниях Белого.

Вот несколько записей из моих дневников, сделанных немедленно после встреч с Блоком:

Утром пошел к Блоку; завтракал и просидел почти до 4 часов. Беседу мою с ним передать сейчас не могу: так глубоки и неуловимы для слов были темы нашего разговора (декабрь 1912 г.).

С 3 и почти до 6 часов у Блока. Провел эти часы в огромном и глубоком наслаждении. О чем только мы ни говорили! И говорили, подходя вплотную к ядру и основанию каждого явления, которого касались (июнь 1915 г.).

Часа три провел в интереснейшем разговоре с Блоком (август 1920 г.).

Помню о чем говорили, помню все мои ощущения, помню лицо Блока и всю внешнюю обстановку, но передать буквально его слова, – повторяю, – не в состоянии, в то время как я с буквальной точностью могу передать, напр., то, что мне говорил Брюсов в декабре 1903 г., и что – в мае 1910, и что – в ноябре 1912.

Это явление, которое, надеюсь, будет отмечено многими знакомыми Александра Александровича, по моему мнению, лучше всего говорит о необычайном своеобразии и цельности личности Блока. Слова его передавать «своими словами» так же нельзя, как нельзя рассказывать своими словами его стихи. Попробуйте сделать это и, кроме жалкой нелепости, ничего не получится. Это так потому, что его стихи как стихи Фета, Влад. Соловьева, Тютчева и всех истинных поэтов, были явлением глубоко органическим, неповторяемым, чудесным в своей цельности.

Такими же были и все его слова.

Само собою разумеется, что они были при этом глубоко и сознательно искренними.

Многоуважаемый Александр Иванович!

Приходите, пожалуйста, 11 декабря в те часы, которые назначили; буду рад, если смогу доставить вам какое-нибудь удовольствие. Жму вашу руку.

Александр Блок

Сколько значительных и содержательных писем от известных и знаменитых писателей хранится у меня, а между тем редкое из них перечитываю я с такой радостью, как это простое, коротенькое письмецо, ибо я знаю теперь, что Блок не говорил лживых слов и действительно был рад «доставить мне удовольствие» (я просил его тогда написать мне в альбом).

Искренность и цельность Александра Александровича, а также то, что он был во истину крупным человеком, я вполне оценил, встречаясь с ним в обществе самых разных людей: на скромной вечеринке у Ремизова, на редакционном собрании в «Русской Молве», на пышном вечере «с знаменитостями» у Ф.Сологуба. Решительно со всеми Блок был одинаков; и он был чуть ли не единственный человек в литературном мире, обладавший этим драгоценным, этим высоким свойством. С Леонидом Андреевым и Федором Сологубом он говорил так же серьезно, внешне тихо и внутренне твердо, как и со мной, младшим, неизвестным, впоследствии – гонимым.