Александр Тиняков. Человек и персонаж

Любо мне, плевку-плевочку,По канавке грязной мчаться,То к окурку, то к пушинкеСкользким боком прижиматься.Пусть с печалью или с гневомЧеловеком был я плюнут,Небо ясно, ветры свежи,Ветры радость в меня вдунут.В голубом речном простореС волей жажду я обняться,А пока мне любо – быстроПо канавке грязной мчаться.

Здесь слышится желание эпатировать, чувствуется игра и надуманность. Но придет время, и эта тема – плевка, человека-плевочка – станет у Александра Ивановича главной и выстраданной, даст повод думать о нем, пытаться понять, что это была за личность. Плевочек или всё-таки нет…

Кстати, наверное, будет здесь такой эпизод. Году в 1998-м или 1999-м, в любом случае вскоре после выхода книги Тинякова, подготовленной Николаем Богомоловым, я спросил нашего литинститутского преподавателя русской литературы начала ХХ века Владимира Павловича Смирнова о Тинякове. Владимир Павлович поморщился и ответил в том духе, что в Серебряном веке было много разных персонажей, был и Тиняков, и вот теперь нашлись энтузиасты (это слово он произнес почти с отвращением), которые пытаются его вернуть. И прочитал по памяти несколько строк как раз из этого стихотворения. «Любо мне, плевку-плевочку…»

* * *

В «Navis nigra» Александр Иванович хотел выступить не только как практик (стихослагатель), но и как теоретик (ну или указать на теории, примененные в работе над книгой). Им было написано предисловие, которое, правда, то ли он сам, то ли издатель в книгу не включил. А оно любопытно.

Из множества теорий, созданных модернистами различных направлений, – выгодно выделяется своею стройностью и глубиной теория Научной Поэзии, разработанная Рене Гилем.

Она не только открывает перед поэзией сокровищницу новых тем и новых слов, она совершает истинный и давно назревший переворот в области поэзии, заставляя ее разорвать связь с религией и заключить союз с наукой.

Не удивительно, что последователями этой теории являются наиболее крупные таланты и наиболее широкие умы наших дней: Э.Верхарн и Рони, Р.Аркос и Ж.Дюамель – во французской литературе, Валерий Брюсов и отчасти К.Бальмонт – у нас. <…>

Эта книга является отражением пути, пройденного мною по направлению от мутных истоков эготической поэзии к широкому и чистому морю поэзии научной. Лишь в последних по времени стихах мне удалось овладеть пафосом научной мысли и сбросить цепи субъективных настроений. <…>

В заключение мне остается сказать, что – располагая стихи в своей книге, я старался следовать закону, установленному Валерием Брюсовым в предисловии к «Urbi et Orbi»; только в отделе «Славословия» я счел нужным удержать хронологический порядок.

25 января, 1912 г.

Одинокий

с. Пирожково Орл. губ.

Пройдет года три-четыре, и Тиняков, оставив в прошлом псевдоним Одинокий, будет страстно критиковать Брюсова и научную поэзию.

А вот авторские примечания, а вернее пояснения к некоторым стихотворениям, ни автор, ни издатель из верстки не выкинули, и пояснения эти выглядят и комично, и даже оскорбительно для читателя, считающего себя образованным.

Приведу одно из стихотворений, а потом примечание-объяснение к нему.

Ты – голгофа, Реканати!В тишине твоей страдалИ без жалоб, без проклятийЛеопарди угасал…Здесь – горбун, бедняк и Гений,Встретясь с женской красотой,Полон тягостных мучений,Бил о стену головой.От скупой Аделаиды,Что ценила лишь гроши,Здесь несчетные обидыПринимал поэт в тиши.И, проживши век свой в морге,Он недаром воскресилТо, что древле на АморгеСимонид провозгласил.Встреча с ветреной Тоццели,Как нежданная весна,Возрастила асфоделиВ бедном сердце горбуна.Но жестокой ножкой ФаниСмяла бедные цветы,И остался он в тумане,Без любви и без мечты.Он прошел под гнетом горя,Безнадежной скорбью пьян,Презирая и не споря,Тих и грустен, как Тристан…Мы ни жалоб, ни проклятийНе услышали с креста…Помни ж, тихий Реканати, —Пыль руин твоих свята!