АЛЛЕГРО VIDEO. Субъективная история кино

Пиреш: Я вырос в очень религиозной среде: частная школа, монахини, католицизм, я много лет ходил в церковь. Теперь я не следую религиозным обрядам. Я верю в кое-что, к чему пришел сам, но я не религиозен. Я вроде нашего героя Томаса, скорее, доверяю науке, чем религии.

— Но когда Томас приходит в церковь, значит ли это, что он уверовал в Бога? Или он приходит в церковь по другим причинам?

— Человек не обязательно должен во что-то верить, но когда ты оказываешься в чрезвычайных обстоятельствах — может быть, ты только что узнал, что у тебя болезнь Паркинсона или рак, например, — то инстинктивный порыв во многих случаях толкает тебя в церковь, чтобы помолиться. Ты пытаешься на что-то надеяться, тебе приходит в голову, что, возможно, есть альтернативное решение твоей проблемы. И очень многие люди так поступают. И поэтому в финале, когда Томас приходит к осознанию идеи, что Бог — это только понятие, Бог создан человеком, а не наоборот, и, когда хирургическая операция сделана, наш герой принимает во внимание это объяснение. Но, конечно, первый инстинктивный порыв — помолиться, и многие люди, которые выросли в религиозной среде, наделены этим инстинктом, они обращаются к Богу за помощью, даже если в него не верят.

— Когда вы работаете в театре и у вас всё получается — может быть, вам это Бог подсказывает? Вы не слышите что-то типа гласа Божьего?

— О нет (смеется), я не слышу глас Божий. Но я ощущаю то, что американцы называют serendipity — интуитивное прозрение, когда всё между собой синхронизируется и само собой выстраивается так, как надо. Это происходит как бы в другом, неведомом мне измерении. Так происходит, когда я работаю в театре, а иногда и в кино. Мы — как радиоприемники с антеннами, у каждого человека есть своя антенна. Иногда мой «приемник» настраивается на правильную волну (показывает жестами), и откуда-то свыше поступает сигнал, и я не знаю, как это происходит, но разные элементы складываются в единое целое — это и есть момент serendipity. В театре такие моменты посещают меня очень часто, большая удача, когда это случается в кино, когда мы все каким-то образом настраиваемся на одну волну. И это происходит без нашего сознательного контроля, всё происходит как бы само собой. Я не стремлюсь контролировать процесс — я не такой человек. Но я определенно хочу дать толчок событиям, чтобы всё сложилось.

— Ваша героиня Мари — она и в жизни певица? В какой мере эта история вымышлена?

— Собственно, все истории персонажей исходят от самих актеров. Я не писал историю в одиночку, я сочинял ее вместе с ними. Они вносили в роли то, что волнует их самих. Ханс Писберген, который играет Томаса, находится в духовном поиске, его волнует проблема науки, он немец, так что он на многое смотрит через призму логики, во многих отношениях он большой консерватор. Так что весь образ Томаса, конечно, восходит к самому Хансу. То же самое с Фредерик Бедар, которая играет Мари: у нее действительно есть проблемы с лицом, какое-то неврологическое заболевание, и она хотела рассказать об этом, о том, как это влияет на ее профессиональную карьеру, на ее собственный голос, потому что когда-то она была оперной певицей, а потом стала рок-певицей, блюзовой певицей, а потом стала актрисой. Так что вся эта тема голоса навеяна ее собственной биографией. И та же самая ситуация у актрисы Лиз Кастонгай, которая играет Мишель. Мишель больна шизофренией. Но дело здесь не в шизофрении как таковой. В культуре Квебека была эпоха поэтов, времена, когда поэзия играла колоссальную роль. И так уж вышло, что многие из поэтов того периода страдали шизофренией. Мишель волнует идея поиска своей идентичности через поэзию, и ситуация, особенно когда в обществе, где ты живешь, люди не вполне уверены в своей идентичности. Видите ли, мы, квебекцы, — не то французы, не то канадцы, не то британские подданные…

— Эпизод операции на мозге — очень яркий эпизод. Как вы его снимали?

Лепаж: Пусть Педру расскажет.

Пиреш: Мне было любопытно увидеть настоящую хирургическую операцию. И мы сняли настоящую операцию. Собственно, я снял три настоящие операции с расстояния в три фута. И именно это вы видите в фильме. Это сродни любопытству, которое испытывали художники — Микеланджело, например, анатомировал трупы.

— Я вспомнил Рембрандта.

Пиреш: Да, да! Конечно, это, пожалуй, выглядит брутально, и, возможно, смотреть противно, но мы это показываем под музыку Иоганна Себастьяна Баха, а освещение — пожалуй, в духе Караваджо…