АЛЛЕГРО VIDEO. Субъективная история кино

— Да, пьеса тоже была. Декорации очень простые — огромная гигантская школьная доска и стиральная машина. Вся пьеса шла в таких декорациях. Но, конечно, когда начинаешь работать над фильмом, всё оборачивается иначе, будто начинаешь изучать новый язык, новый словарь. В фильме одной стиральной машиной не обойдешься. Нужно разрабатывать обширный образный словарь.

— Но ведь принято считать, что театр и кино — вещи несовместимые?

— Когда вы работаете в театре, можно взять какую-то тему и выжать из нее очень многое, но есть множество вещей, которые всё равно невозможно выразить. Всегда остается ощущение, что вы дошли до точки. И вот тогда возникает мысль, а что если представить себе это в виде фильма?

— Вам не сложно было играть сразу три роли да еще и быть режиссером?

— Да нет. Порой, чтобы объяснить актеру, как играть, тратится много драгоценного времени. У вас и так мало времени, а за спиной еще стоит продюсер, а тут надо объяснить двум главным исполнителям, чего вы от них добиваетесь. В этом же случае никому ничего объяснять не надо. Вы и есть два главных персонажа. Это было весьма удобно. Думаю, это немного похоже на фильмы Вуди Аллена. Когда Вуди Аллен сам играет в своих фильмах и дает роль Дайан Китон или еще кому-нибудь, он становится для нее режиссером, но через свою игру. Для меня это было чрезвычайно любопытно, потому что в фильме есть несколько сцен, где я появляюсь вместе с другим актером — врачом или матерью. Мне тоже нравится режиссировать через исполнение. Это я делал впервые, и мне это показалось увлекательным.

— Вы для себя открыли что-то новое, обратившись к космической теме? Ведь режиссер — это еще и исследователь в каком-то смысле…

— Исследование космоса — сумасшедшая, романтическая затея. Она удивительная, но найдется немного людей, которые этим сегодня интересуются. Для меня это было путешествие в эту стихию, но одновременно означало и возврат в мое детство. Ведь я родился примерно в то время, когда в СССР запустили спутник. Тот же год, тот же месяц. Так что я родился вместе с космической программой. Мне было трудно не углубиться в собственные личные воспоминания, когда я писал сценарий.

— А Алексей Леонов знает о ваших проектах?

— Да, да. Мы попросили у него разрешения на использование его картин. Я еще не знаю, когда, но нам бы хотелось привезти фильм в Москву и пригласить его на премьеру. Я отношусь к нему с большим уважением. Он ученый, художник, человек эпохи Ренессанса. Я знаю, что он встречался с Лори Андерсон. Она как раз писала музыку к выставке, в которой он участвовал. Это военный, с очень артистическим сумасшедшим взглядом на мир.

— Он еще и бизнесмен…

— Да, я слышал, что он бизнесмен, но с нами он вел себя очень щедро.

Раздвоение образности«Триптих»

— Вот что меня удивило: в театре вы комбинируете различные радикальные элементы, но «Триптих» — очень традиционное кино. Мне очень понравился ваш фильм, но я удивился — почему в кино вы решили по обыкновению не смешивать жанры, воздержались от нарушения правил?

— Ну, наверно, дело в том, что я только учусь снимать кино, а кино очень отличается от театра. Я все же, скорее, человек театра, чем кино, а вот Педру — в намного большей мере кинематографист, так что он мой наставник в каком-то смысле (смеется), замечательный партнер по работе. Но, по-моему, с театром вот какая загвоздка: в наше время, чтобы заманить зрителей на спектакль, нужно поставить что-то особенное. Я вовсе не хочу сказать, будто кинорежиссер может особо не утруждаться, но, по моему мнению, сейчас для людей более естествен просмотр фильмов, чем походы в театр. В-общем, хоть я и не считаю себя совсем уж неопытным киношником, но все же в кино я ученик.

— (вопрос Педру Пирешу): И какие же уроки вы ему преподали?

Педру Пиреш: Не знаю, может быть, я делюсь своим методом создания кинематографической атмосферы, тем, как превратить сценарий в фильм. Я беру сценарий и рисую, стараюсь придать ему кинематографичность. Так что (обращается к Лепажу) можно сказать, что ты учишься этому у меня, но я гораздо большему учусь у тебя.